Криминалист 15 - Алим Онербекович Тыналин

— Соседи позвонили, — сказал я.

— Кто же еще.

Патрульная машина встала рядом с нами. Полицейский опустил стекло. Молодой, с усами, фуражка сдвинута на затылок.

— Добрый вечер, джентльмены. Ждете кого-то?

Локхарт не торопясь достал удостоверение, раскрыл и подержал у окна так, чтобы снаружи видел только полицейский.

Полицейский посмотрел на удостоверение, потом на детское кресло сзади, потом на резинового утенка.

— Понятно, — сказал он без выражения.

— Офицер, — сказал я. — Будьте любезны, не передавайте нас по рации.

— А я и не собирался. — Он пожал плечами. — Мне до конца смены два часа. Тут на этой улице каждый второй дом сенатор или посол, а каждый третий звонит нам, когда видит незнакомую машину. Скажу, что тут сидит муж, у которого жена у подруги.

— Хорошая версия, — сказал Локхарт. ю— Обычно срабатывает. — Полицейский поднял стекло и уехал.

Я смотрел ему вслед и думал, сколько людей на этой улице только что видели, как патрульная машина остановилась у нашего универсала. Шторы шевельнулись по меньшей мере в двух окнах.

Через пятьдесят лет на каждом углу этой улицы будет висеть камера. Номер нашей машины просчитают автоматически, а запись уйдет на сервер раньше, чем мы успеем допить кофе.

Сейчас же все держится на бдительных взглядах людей, памяти и блокноте. Ну и на усатом полицейском, которому до конца смены два часа.

В 22:05 на третьем этаже, в крайнем окне справа, задернули штору. Я успел увидеть силуэт. Высокий, прямой. Рука потянула штору и исчезла.

— Это он? — спросил Локхарт.

— Не знаю. Высокий. Рэнсом ниже.

— Значит, его хозяин.

— Или шофер. Или кто угодно высокого роста.

— Митчелл, — сказал Локхарт ласково, — вы когда-нибудь говорили «да» без оговорок?

— Только один раз.

— И как?

— Потом пришлось извиняться.

Он кивнул, будто именно этого и ждал.

Я записал: «22:05. Третий этаж, правое окно, штору задернул мужчина высокого роста. Опознать нельзя».

Рация в руке у Локхарта щелкнула один раз. Дэйв докладывал из переулка, все тихо.

Около одиннадцати по радио передали спортивные новости. Говорили про «Редскинз», тренера Джорджа Аллена и его команду стариков, которых он собрал по чужим клубам. Через неделю игра, и половина города спорила, хватит ли у ветеранов сил до конца сезона.

— В Чикаго, — сказал Локхарт, — футбол смотрят, чтобы было о чем говорить до весны. А здесь, я смотрю, болтают круглый год. Тут и футбол не нужен, здесь есть Конгресс.

В 23:30 погас свет на первом этаже. В холле за полукруглым окном над дверью осталась гореть слабая лампа.

В 00:20 по нашей улице проехала машина. Светло-голубой «Шевроле Малибу», номер Мэриленда.

Притормозил у соседнего дома, водитель выбрался наружу, отпер дверь и вошел внутрь.

Я проверил список. Этой машины с вечера не стояло. Записал номер отдельно.

Около часа ночи стало по-настоящему холодно. От реки поднимался туман, сначала у самой земли, потом выше.

Вокруг ламп фонарей появились мутные ореолы. С платана над нами капало на крышу автомобиля, редко и громко, каждый раз Локхарт поднимал глаза к потолку.

— Сколько он еще продержится? — спросил он.

— Кто, Крейн?

— Платан.

В 01:15 погас свет на третьем этаже. Дом стоял темный, горела только лампа в холле.

В 01:20 рация щелкнула два раза.

Мы оба выпрямились. Я поднял бинокль. Перед домом ничего не изменилось.

Рация зашипела, Дэйв сказал вполголоса, очень коротко:

— Переулок. Человек с собакой. Прошел к Тридцать первой. Собака большая, на поводке.

— Откуда вышел? — спросил я.

— Из-за угла. Не со двора. По крайней мере, я калитки не видел.

— Лицо?

— Шляпа, плащ. Находится далеко.

Где-то за домами, в садах, залаяла собака. Не та, что на поводке, другая, в чьем-то дворе.

Лаяла долго, злобно, с подвыванием. Потом смолкла, будто ее загнали в дом.

Локхарт послушал.

— В Джорджтауне даже собаки лают так, будто у них диплом Йеля, — сказал он. — Сдержанно, но с претензией.

Я записал: «01:20. В переулке мужчина с собакой, прошел к Тридцать первой улице. 01:22. Лай собаки во дворах, продолжался около двух минут».

После двух мы перестали разговаривать.

Это самое трудное время в наблюдении. Глаза слипаются, тело затекает, мысли уходят в сторону.

Начинаешь смотреть на дверь и перестаешь ее видеть. Я знал это и заставлял себя каждые десять минут проходить взглядом по дому сверху вниз.

Крыша, окна третьего этажа, второго, первого, дверь, ступени, тротуар, угол. Потом снова.

Локхарт держался лучше меня. Он сидел неподвижно и, судя по дыханию, не спал. Только раз, около трех, тихо сказал:

— Сорок восемь часов я ждал, пока Рэнсом заговорит. Он не заговорил. Теперь жду, пока выйдет Крейн.

— Рэнсому всего сорок пять.

— Для меня это пожилой мужчина, Митчелл. Мне сорок два, я сам чувствую себя как платан.

Я сидел и думал о Рэнсоме.

Он вошел в эту дверь в четверг днем, и больше мы его не видели. Ни в окне, ни на пороге. Вошел с портфелем, доложить об обстановке. Доклад столько времени не занимает.

Значит, он остался ночевать, либо вышел так, что мы не заметили.

Спереди он не выходил, за это я ручался. Сзади стоял Дэйв, но Дэйв видел только выезд из переулка, а не каждую калитку.

Между садами в Джорджтауне стоят кирпичные стены, высотой по грудь, местами ниже. Человек, знающий дорогу, может пройти через два соседних сада и выйти на другую улицу.

Я не стал говорить этого вслух. Утром проверим.

В 05:10 по улице прошел молочный фургон «Эмбасси Дейри». Белый, с синей надписью на борту.

Молочник в куртке поверх белого халата пробежал к трем крыльцам, поставил бутылки, забрал пустые. У черной двери не остановился.

— Хозяин молоко не берет, — сказал Локхарт. — Подозрительно.

— Может, берет в магазине.

— Человек с таким домом сам в магазин не ходит. — Он потянулся, хрустнув плечом. — За него ходит та женщина в вязаной шапке.

В 05:35 проехал мальчишка на велосипеде с холщовой сумкой через плечо. Бросал газеты на ступени, не слезая с седла, точно, как бейсбольный питчер. «Вашингтон пост», свернутая в трубку и перехваченная резинкой, легла на верхнюю ступень у черной двери и не скатилась.

Заголовок с семидесяти ярдов я, конечно, не прочел.

В шесть начало сереть. Туман поднялся выше крыш и превратился в облака. Улица проступила целиком: кирпичные стены, черные ставни, медные молотки на дверях, мокрые листья на тротуаре.

В соседних домах зажигались окна. В 06:25 из дома через два от Крейна вышел мужчина в плаще, с портфелем, сел в «Мерседес» и уехал. В 06:40 женщина в халате выпустила на крыльцо кошку и