Время, вперед! - Артём Март

я пойти не могу. Я у всех на виду, меня знают все. Если я нападу, меня схватят раньше, чем я успею что-либо сделать. А ты — другое дело. Ты — мальчик. Сын Хаджи. Никто не заподозрит тебя, пока не станет слишком поздно. Ты — единственный, кто может это сделать. Единственный, кто этого достоин.

Масуд поднял голову. В его глазах что-то мелькнуло. Страх? Надежда? Джавед не мог понять. Масуд молчал долго.

— Спасибо, — проговорил наконец мальчик, — что помогал мне все это время… Что не оставил одного после смерти отца.

— Ты знаешь, что я уважал твоего отца. И уважаю тебя, Масуд.

— Ты много говоришь об этой мести в последнее время, — тихо произнес Масуд.

— Не о мести, — возразил Джавед. — О справедливости. Справедливости, которую лишь ты можешь восстановить.

Масуд опустил голову. Сглотнул.

— Я умру? — спросил он, помолчав.

Джавед не стал лгать. Лгать сейчас было бы неправильно. Мальчик должен знать, на что идет.

— Возможно, — сказал он. — Но ты умрешь мужчиной. Твой отец не успел провести обряд посвящения. Ты остался мальчиком. Но теперь у тебя есть шанс. Не каждый становится мужчиной через кровь врага.

Он помолчал, глядя на кинжал, лежащий на ковре.

— Твой отец гордился бы тобой, — добавил Джавед.

Масуд взял кинжал. Его рука дрожала. Пальцы, тонкие и бледные, сжали рукоять. Он извлек кинжал из ножен. Посмотрел на лезвие — старое, с выцветшим узором, с зазубриной у основания, оставшейся от удара о камень, когда его отец потерял этот кинжал в бою с Дагдаром.

— Его выводят каждый день, — сказал Джавед. — Перед вечерним намазом. Ты можешь подойти близко. Ты можешь сделать это. Я дам тебе оружие. Дам пистолет.

Масуд долго молчал. Потом кивнул. Один раз. Коротко. Джавед встал. Положил руку на плечо мальчика.

— Спасибо, Масуд, — сказал Джавед. — Знай — ты будешь не один. Твой отец будет смотреть на тебя с небес. И он будет радоваться, когда все закончится.

Утро выдалось сырым и холодным.

Туман, всю ночь висевший над кишлаком, только начал редеть, и в его серых клочьях, как призраки, проступали очертания дувалов, узких улочек и местных деревьев, которыми полнился кишлак.

Саша шел по разбитой тропе к дальнему двору, который местные приспособили под общую кухню.

Кухня была не хитрая. Командир десантного взвода, старший лейтенант Кравченко договорился со старейшинами и представителями местной элитки о том, что какое-то время советских солдат будут кормить из общих запасов самых зажиточных людей кишлака. Последним, конечно, такой расклад не очень понравился, однако присутствие в кишлаке почти трех десятков вооруженных советских бойцов отбило у местных всякое желание спорить с Кравченко.

Конечно, старлей наверняка пообещал старейшинам, что Советская армия сполна возместит им их затраты деньгами, но Саша догадывался, что афганцы приняли такие условия без особого энтузиазма.

Однако ж, приняли. Факт все же оставался фактом.

Саша шел быстро, чтобы согреться, но утренний зябкий холод все равно забирался под одежду, лип к коже, заставлял ежиться.

Еще издалека он почувствовал запах дыма. Он был тяжелый, сладковатый, смешанный с ароматом свежих лепешек и вареного риса. Запах этот плыл над кишлаком и раздражал пустой желудок. Саша не завтракал, хотя мог бы. Просто ему почему-то не хотелось.

Во дворе было людно.

У большого очага, сложенного из обожженных камней, хлопотал пожилой афганец с редкой седой бородой. Он помешивал в огромном, закопченном казане длинной деревянной лопатой, и оттуда поднимался густой пар.

Рядом на корточках сидели две женщины в темных паранджах. Они раскатывали тесто на плоских камнях и бросали лепешки на раскаленный лист железа, пристроенный прямо над углями.

Десантники, человек пять, сидели поодаль на пустых ящиках. Кто-то чистил автомат, кто-то просто протягивал к огню озябшие руки. Ленивый утренний их разговор то вспыхивал, то снова спокойно затихал.

Увидев Сашу, бойцы стали приветливо здороваться с ним. Саша отвечал скованно. Он почти не смотрел на парней и ограничивался лишь короткими, рублеными ответами или кивками.

Сказать, что Саша чувствовал себя отвратно, значило не сказать ничего.

Саша прошел к очагу. Пожилой афганец, заметив его, молча кивнул и указал на большой алюминиевый бачок, стоявший тут же на земле.

В него уже был налит жидковатый рисовый суп с кусками мяса. Рядом, на деревянной доске, были сложены миски. Саша набрал их стопкой, взял половник и бачок с едой. Последний можно было нести за ручку, как ведро или бидон. Бачок, горячий и тяжелый, почти сразу стал пригревать Саше штанину. В утреннем сыром холоде это было даже приятно.

После, Саша понес все это к калитке. Один из десантников, высокий, с обветренным лицом, кивнул ему:

— Ну че? Понес?

— Ну, — бросил Саша, даже не оборачиваясь.

— Пошевеливаться надо. Слыхал?

— Чего? — не понял Саша и поставил горшок на землю. Придержав чашки подбородком и рукой, чтобы не упали, обернулся. — Чего такое?

— Да Леха Митяев говорит, Кравченко связался нынче с базой. Вроде как ему обещали, что борты будут если не к полудню, то к вечеру точно. Приказа еще не было, но глядишь, щас командир нас гонять начнет. Ну, чтобы готовились к отлету.

— И слава богу, — бросил Саша.

— Че? — десантник, имя которого Саша позабыл, хмыкнул, — надоело уже с душманьем возиться?

— А сам как думаешь?

Десантник хохотнул.

— Да так и думаю!

— Ну вот, — бросил Саша. — Поскорее бы с этой дыры убраться.

— А по мне, — вклинился другой, звали которого, вроде, Кирюхой, — так тут курорт! Кормят, особо не напрягают! Сиди да жди! Милое дело!

— Тогда, мож, за меня духом жратву поразносишь? — невесело пошутил Саша.

— Да не! — рассмеялся второй. — Я товарищу прапорщику ничего плохого не делал! Лучше уж тут сидеть, чем ему дорогу перебегать!

Остальные поддержали бойца нескладным смехом.

Саша ему больше не ответил. Может, ему и хотелось бы ответить десантникам какой-нибудь остроумной шуткой, возможно даже неприличной. Да настроения не было.

Он просто взял бачок, и сам не заметил, как пальцы его, сжимавшие ручку, побелели от напряжения.

Он шел по улочке, и бачок, казалось, с каждым шагом становился все тяжелее.

Суп плескался внутри, начинал неприятно подогревать паром руку.

Саша свернул за угол, к дому лекаря, и остановился. Там, впереди, из-за забора доносились голоса. Он не хотел, чтобы его видели. Просто застыл, прислонившись к глиняной стене, и смотрел куда-то перед собой, не зная, как сильно стекленеют его глаза в этот момент.

Времени почти не оставалось.

Десантники правы: если борт придет к обеду, все закончится.

Грейвза увезут, и тогда показания, о которых