Время, вперед! - Артём Март

Дорогие читатели! До конца отпуска график выхода прод следующий: с 11 на 12 — выходной; с 12 на 13 — новая глава; с 13 на 14 — выходной. После 14 выкладка продолжается в обычном порядке. Большое спасибо за понимание!

Вечер опустился на кишлак так быстро, как это всегда происходит в горах.

Солнце зашло за перевал, и серый туман, висевший над дувалами весь день, стал гуще, и будто бы даже холоднее.

Я шел через дворы, мимо костров, мимо десантников, чистивших оружие, мимо афганских мужчин, молча сидевших у стен своих домов и дувал.

Тело слушалось не так охотно, как обычно. Уменьшенная доза омана давала о себе знать: в висках поселилась тупая, ноющая боль, во рту пересохло, а мышцы то и дело сводило легкой судорогой.

Я не показывал этого. Просто шел, стараясь не замечать недомогания. Боль — это всего лишь сигнал. И его можно игнорировать.

Во дворе дома лекаря горел костер.

Ларин и Худояров уже заступили на вечернее дежурство и теперь стояли у стены, наблюдая за пленным.

Каримов сидел на корточках у старого жестяного корыта, заменявшего здесь умывальник. Он неторопливо, даже с каким-то удовольствием, плескал воду на лицо и шею. Связанные его руки двигались скованно, но он приспособился.

Рядом с корытом стоял Худояров с автоматом на изготовку. Ларин держался чуть поодаль, у сарая с пленными духами. Увидев меня, он приосанился и, кажется, хотел что-то доложить, но я жестом остановил его — все потом.

Саша стоял у стены сарая, скрестив руки на груди. Он смотрел на Каримова, но взгляд его показался мне каким-то отсутствующим.

Я заметил, как он поджал губы, когда я вошел во двор. Заметил, как отвел глаза. Он не хотел со мной говорить. Что ж, бывает. Саша был молод, и я прекрасно понимал, что он чувствует сейчас.

Понимал и то, что потом, через какое-то время, возможно, через много лет, он взглянет на все мои дела иначе. И поймет, что я никогда не желал ему зла.

Особенно сегодня. Ведь сегодня нам с ним предстоит неприятный разговор.

Я прислонился к дувалу и стал ждать, когда Каримова уведут обратно.

Стоун сидел на перевернутом ящике у дальней стены. Он не дежурил, но пришел сюда сам — то ли от скуки, то ли по привычке наблюдать за всем, что происходит вокруг. Его ленивая полуулыбка скользнула по моему лицу и погасла. Он, казалось бы, почувствовал мое состояние. Но ничего не сказал и не подошел.

Что ж. Стоун всегда был проницательным парнем. Понимает, что, как бы ни чувствовал себя командир, подчиненным об этом знать не следует.

Каримов вытер лицо рукавом и выпрямился. Худояров тронул его за плечо, указывая на дверь сакли. Пленный подчинился. Его небольшая фигура, все еще сохранявшая офицерскую выправку, скрылась в темном проеме. Я выпрямился от стены и подошел к Саше. Заметил, что он занервничал еще до того, как я приблизился.

— На пару слов, — сказал я негромко.

— Чего такое? — бросил он резко, нервно и обеспокоенно. — Случилось что-то?

— Ничего такого. Просто поговорим.

Саша вздохнул, но пошел за мной. Мы отошли в дальний угол двора, к пустому навесу для коз. Я скрестил руки на груди и посмотрел на брата. Он стоял напротив, засуетившись, достал сигарету. Закурил.

— Я был у лекаря, — начал я. — Он сказал, ты заходил к нему.

— Ну да, — Саша пожал плечами. — Просил что-нибудь от мозолей. Ноги на тер, сил нету. Он дал какую-то мазь, — Саша затянулся, выпустил дым в сторону. — Воняет так, что остальные парни от меня шарахаются, — он пожал плечами. — Ну а что делать?

— Помогает хоть?

— Да черт ее знает. Не понял пока что.

Я помедлил, глядя на Сашу. Тот, устремив взгляд куда-то в сторону, нервно утер нос. Сунул сигарету в губы.

— И больше ничего? — спросил я.

Он наконец посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло удивление, но он не очень умело попытался скрыть его. Нахмурился.

— А что еще? Зашел, взял мазь, ушел. Обычное дело.

— Абдул-Хаким говорит, что у него пропал пузырек с крысиным ядом.

Саша моргнул. Нахмурился еще сильнее.

— А я здесь при чем?

— Я не говорю, что ты его брал, — сказал я спокойно, покачав головой, — но, по моему опыту, такие штуки просто так не пропадают. Может, ты что-то видел?

Саша помолчал. Потер лоб, глаза. В очередной раз затянулся.

— Ты решил, что это я взял. Так?

— Если бы я так решил, — похолодел я голосом. — Я бы сказал тебе об этом напрямую.

— Но ты об этом спрашиваешь, — повторил он. — Ты меня спрашиваешь! А значит, так и думаешь!

— Саша…

— Ты стал другим, — покачал он головой, — ты стал подозрительным и изворотливым, Паша. Ты сильно изменился. Подозреваешь собственного брата!

— Так ты видел что-нибудь? — невозмутимо повторил я.

— Нет! Не видел! — отрезал Саша. — И ничего не брал! На кой черт он мне сдался⁈ Зачем? Чтобы потравить крыс? Или, может, ты думаешь, я кого-то отравить собрался?

Он говорил громче, чем нужно, и в его голосе звенела обида и злость.

— Саша…

— Нет, погоди, — он выставил ладонь. — Ты мне даже пистолет не доверяешь. Забрал, как у мальчишки! А ты ведь мне даже не командир! А теперь еще и в воровстве обвиняешь⁈ Отлично! Просто отлично! Что дальше? Может, меня вообще под замок посадить, чтобы я тут без тебя ничего не натворил?

Я молчал. Он развел руками:

— Я не брал твой яд! Хочешь — обыщи меня. Нет у меня ничего. Ни пистолета, ни яда. Ничего!

Он похлопал себя по карманам, по поясу — сделал это демонстративно и зло.

Я молчал, сверля его взглядом.

Саша вздохнул. Снова тронул глаза.

— Я тебе не вру, — добавил он уже тише. — И если ты мне не веришь, это твои проблемы.

Я смотрел на него. Его лицо раскраснелось, глаза блестели. Он был обижен. Искренне обижен.

И это показалось мне странным. Саша после плена в принципе вел себя необычно. И это было объяснимо. Он стал молчаливым, угрюмым, резким и необщительным.

Но в последнее время сделался к тому же еще и нервным.

Это должно что-то значить.

Мне нужно было быть аккуратным, чтобы не отвернуть его от себя еще сильнее. Чтобы он не закрылся.

И потому я решил не давить на него.

— Я не обвиняю, — сказал я. — Я спрашиваю. Это разные вещи.

— Ага, конечно, — он фыркнул. — Разные. Только звучат одинаково.

Я не ответил, заглядывая ему