Время, вперед! - Артём Март

Саша не хотел себе в этом признаваться, но в глубине души он знал — его брат делал все, что делал, не оглядываясь ни на какие преграды. Ничего не было ему помехой, чтобы спасти Сашу.

Так почему же сам Саша должен действовать иначе? Ни преступление, на которое он собирался пойти, ни строгие взгляд и голос Паши не должны были его останавливать. Он должен идти до конца. Ровно так же, как это делал его брат.

И все же что-то не давало Саше отринуть все сомнения.

— Когда появится переводчик, Грейвз расскажет о списках «Зеркала», — говорил Каримов. — Он расскажет, что вы с братом — в этих списках. Что вы — потенциальные агенты. Что вы — потенциальное орудие против вашей же Родины. Что вы без пяти минут предатели. Понимаешь, что сделает КГБ?

Саша молчал.

— Я знаю, как это работает, — сказал Каримов тихо. — Я прошёл через это сам. Мне обещали защиту, а сделали марионеткой. Мне обещали лечение для жены, а взамен потребовали отдать все, что у меня есть. Я стал тем, кем стал, потому что у меня не было выбора. У тебя выбор есть. Пока Грейвз молчит, у тебя есть шанс. Когда он заговорит — шанса уже не будет. Твоего брата сломают. Тебя сломают. И всё, что он сделал для тебя, — всё будет зря.

Каримов замолчал. В сакле стало тихо.

— Твой брат спас тебя, — повторил Каримов. — А теперь ты колеблешься? Ты хочешь, чтобы его жизнь сломали из-за того, что ты не решился?

Саша сжал кулаки. Его пальцы дрожали. Он чувствовал, как пузырёк с ядом, спрятанный в кармане, будто бы давит на грудь.

Саша достал его. Показал Каримову.

— Что это? — недоверчиво глянул на него бывший подполковник.

— Яд.

— Для…

— Да.

Каримов едва заметно выдохнул.

— Ты всё правильно понял, — сказал он. — Иди. Пока не поздно.

Саша было обернулся, чтобы выйти, но вдруг застыл.

— Зачем ты говоришь мне все это? — бросил он.

— Что? — Каримов нахмурился.

— Зачем ты говоришь мне о Грейвзе? Зачем это тебе? — Саша пристально посмотрел на Каримова.

Каримов поджал губы. Саше показалось, что его взгляд сделался каким-то злым. Жестким и колким. А потом он так же быстро смягчился.

Каримов опустил голову.

— Этого быть не должно, — покачал головой Каримов. — Операция «Зеркало» — это противная человеческой натуре, лицемерная вещь. Люди страдают от нее. Я сам… Пострадал, — он поднял взгляд на Сашу. — Я мертвец, Павел. Я разговаривающий, живой мертвец. У меня не осталось ничего. А скоро — не будет и жизни. Потому что меня расстреляют. Но знаешь что? Я хочу, чтобы все это закончилось. Чтобы Грейвз больше не мог творить свои грязные дела. А пока он жив — все еще может продолжать. Штаты будут за него бороться. Будут торговаться с Союзом, чтобы получить его обратно. Понимаешь?

— Тебе… Тебе жаль?.. — тихо спросил Саша.

Каримов поджал губы. Он молчал долго.

— Если бы… Если бы я мог вернуть время назад, — заговорил он тихо, но осекся. Снова замолчал, словно бы подбирая слова. Потом заговорил вновь: — Моя жена сказала мне однажды, что она лучше бы умерла, чем жить вот так. Чем быть изгоем в чужой стране. Чем быть заложницей там. Теперь я ее понимаю…

Саша сглотнул. И почувствовал, что ему жаль Каримова. Жаль этого сломленного человека, который сидит сейчас перед ним и боится поднять голову.

И тогда, не проронив больше ни слова, Саша вышел вон из комнаты.

Он не мог видеть, что в этот момент Каримов поднял голову и проводил его взглядом. И, конечно же, не мог видеть, что бывший подполковник, бывший Карим-Паша, растягивает на своем лице холодную ухмылку.

* * *

Джавед шел через темный кишлак, и шаги его были почти беззвучны. Он привык ходить тихо. Война научила его этому — война и горы.

Он думал о брате. О Сабире, который ушел к Карим-Паше за защитой, а получил пулю. Которого расстреляли, как бешеную собаку, и бросили в лесу.

Он думал о том, как искал его тело, как копал могилу, как мулла читал молитву, а земля падала на завернутое в ткань тело глухими, тяжелыми комьями. Он думал о том, что человек, из-за которого началась вся эта бойня, человек, который виновен во всем, — еще дышит.

И мысль эта не давала ему покоя.

Дом Хаджи Абдуллы стоял на краю кишлака, у старого тутовника.

Когда-то здесь кипела жизнь: Хаджи командовал людьми, его жена пекла лепешки, маленький Масуд бегал по двору с палкой, изображая воина. Эти воспоминания детства яркими вспышками проносились у Джаведа в памяти, но не приносили ни теплоты, ни спокойного удовлетворения.

Только заставляли засевшую в сердце тревогу крепнуть все сильнее.

Дом Хаджи был теперь пуст и темен. Жена Хаджи умерла несколько лет назад, а сам он погиб, пытаясь спасти свой кишлак от душманов.

Теперь здесь жил только его сын Масуд.

Когда Джавед постучал в калитку, никто к нему не вышел. Тогда он сам зашел во двор, а потом и в дом.

Масуд сидел на полу, привалившись спиной к стене. Он не спал, хотя было уже поздно. Его глаза, красные и сухие, смотрели в одну точку.

Казалось, ему все равно, что кто-то пришел.

Перед Масудом на старом ковре лежал кинжал отца — тот самый, которым Хаджи когда-то дрался с Дагдаром. Масуд просто смотрел на него. Он не плакал. Не плакал, потому что уже выплакал все, что мог. Джавед видел, что теперь внутри у него была только пустота.

Джавед сел напротив. Он не торопился начинать разговор. Он знал: слова должны быть правильными. Нельзя давить. Нельзя приказывать. Мальчик должен сам принять решение. Или хотя бы решить, что принял его сам.

— Твой отец был хорошим воином, — сказал Джавед. — Да упокоит Аллах его душу.

Масуд кивнул. Он не поднял глаз.

— Он славно дрался. И умер, защищая кишлак. Он пошел против Карим-Паши, хотя знал, что это может стоить ему жизни. И он погиб.

Масуд молчал. Его взгляд по-прежнему лежал на красивой, искусно выделанной рукояти кинжала.

— А тот, из-за кого все это началось, до сих пор жив, — бросил Джавед.

Масуд молчал. Джавед продолжил. Он говорил о справедливости. О том, что все они понимают, кто корень всех бед. О том, что пока этот человек жив, души убитых не найдут покоя. Масуд слушал. Его лицо оставалось неподвижным, но пальцы сжались в кулак.

— Я хочу убить его, — сказал наконец Джавед. — Но сам