Время, вперед! - Артём Март

— Я могу идти? — нетерпеливо бросил Саша.

— Да. Можешь.

Он развернулся и пошел прочь — быстрым, злым шагом. Я смотрел ему вслед. Ларин и Худояров, видевшие эту сцену, переглянулись, но промолчали. Я был им благодарен.

Стоун все так же сидел на ящике. Он не сказал ни слова, только проводил Сашу взглядом и снова посмотрел на меня. Его лицо было непроницаемым.

Я остался стоять у сарая. Громила и Горохов ничего не знали о яде — я уже говорил с ними раньше, аккуратно, не называя причин. Они не брали. Саша тоже клялся, что не брал.

Абдул-Хаким мог просто потерять пузырек — он был суетлив, вечно все переставлял. Мог закатиться под стол. Все могло быть случайностью. Но что-то подсказывало мне, что это не так.

Поведение Саши буквально кричало, что нужно быть настороже.

Я потер висок. Головная боль усиливалась.

Я направился к Стоуну.

— Хреново выглядишь, командир, — проговорил он с едва заметной улыбкой. — Все нормально?

— Ты выглядишь не лучше, шпион, — улыбнулся я.

— Д-а-а-а, — Стоун понюхал подмышку и поморщился. — Мне бы не помешала ванна. Это точно.

Мы помолчали.

— Я слышал, как там распинался твой брат, — сказал вдруг Стоун. — Парень, по-моему, с катушек съезжает.

— Значит, ты тоже заметил, что он ведет себя странно.

— Тут сложно не заметить, — пожал плечами Стоун. — Ходит нервный, как будто налоги не заплатил, — Стоун вздохнул. — Я знаю, что ты хорошо за ним присматриваешь, но мне кажется, что нужно еще лучше.

— Знаю. Потому я и пришел.

Стоун нахмурился. Глянул на меня с подозрением.

— Да?.. И… И чего ты хочешь от меня, товарищ прапорщик?

— Хочу, — начал я невозмутимо, — чтобы ты кое-что для меня сделал, Уильям.

* * *

Джавед стоял в тени дальней стены, там, где дувал смыкался с покосившейся саклей, и смотрел во двор.

Он не прятался — просто ждал. Джавед знал, что никто здесь, в этом месте, не ждет от него подвоха. И не считает угрозой.

Туман, густой и холодный, скрадывал очертания, но не настолько, чтобы Джавед не мог разглядеть тех, кто был во дворе дома лекаря.

Однако его не интересовали ни конвоиры, ни пленные душманы.

Интерес вызывали лишь два человека.

Один сидел у корыта — связанный, но сохранявший достоинство. Это был Карим-Паша. Тот, чьи люди убили Сабира. Тот, кто обманул Хаджи. Тот, из-за кого совсем недавно погибли десятки людей. Его людей — жителей Дараи-Шифо.

Второй стоял у стены, чуть поодаль, и чего-то ждал. Это был советский прапорщик — Дагдар.

Он прислонился плечом к глине, скрестил руки на груди и наблюдал за Каримом-Пашой с тем же холодным, оценивающим спокойствием, с каким Джавед наблюдал за ними обоими.

Дагдар не сводил глаз с пленного, и в его взгляде не было ни ненависти, ни страха. Только усталое внимание человека, который умеет ждать и не привык ошибаться.

Джавед переводил взгляд с одного на другого. Эти двое были врагами. Каримов — убивал его людей, Дагдар — был шурави.

Но сейчас, глядя на них, Джавед чувствовал странную разницу.

Каримов сидел у корыта, беспомощный, но не сломленный — змея, которая ждет своего часа.

Дагдар стоял у стены — свободный, вооруженный, но почему-то казался таким же пленником, как и тот, кого он сторожил. Пленником собственного слова. Собственного долга.

Каримов поднялся. Конвоир тронул его за плечо и увел внутрь дома.

Дагдар же подошел к своему брату, который лицом был похож на прапорщика как две капли воды. Они долго разговаривали.

Потом Джавед еще какое-то время наблюдал, как Дагдар разговаривает с американцем.

Дальше он смотрел, как Дагдар уходит со двора — прямой и спокойный. Невозмутимый.

Джавед подумал о том, что завтра все решится. Должно было решиться, ведь иначе он не мог.

Джавед уже убил того душмана, что расстрелял его брата. Убил много других душман. Однако не почувствовал успокоения, которого так ожидал. Месть не унимала его беспокоящуюся душу.

И тогда он решил, что просто отомстил еще не всем.

Джавед дождался, пока двор опустеет, развернулся и ушел в темноту, так же бесшумно, как появился.

Завтра все должно было решиться. И тогда Аллах наконец успокоит его душу.

* * *

Поздний вечер опустился на кишлак, и туман, висевший над дувалами весь день, казался теперь почти осязаемым.

Саша шёл к сакле Каримова, сжимая в руке миску с ужином. Его шаги были тяжёлыми, плечи опущены. Разговор с братом не выходил из головы. «Ты не брал у него пузырёк с крысиным ядом?» — этот вопрос жёг его изнутри.

Саша помнил, как почувствовал, что его лицо вспыхнуло, когда брат спросил его о яде. Помнил, как кричал на Пашу, разыгрывая обиду.

Он сам почти поверил в свою невиновность. Но пузырёк, согретый его телом и маленький, лежал сейчас в нагрудном кармане его кителя.

Он казался тяжелым и… И неправильным. Казался не тем предметом, который должен носить в своем кармане советский солдат.

Но Саша нес.

Он вошёл в саклю.

Каримов сидел у стены, вытянув ноги. Масляная лампа чадила, отбрасывая на глиняные стены рваные тени.

Увидев Сашу, пленный чуть выпрямился, и на его лице появилось знакомое выражение — лёгкая, едва заметная усмешка. Саша поставил миску на пол и замер. Ему хотелось уйти, но ноги, казалось, отказывались двигаться. Саша стоял, опустив руки, и смотрел куда-то в угол.

Каримов ждал. Уж что-что, а ждать он умел.

— Ты уверен, что Грейвза нужно убить? — спросил наконец Саша. Голос его прозвучал глухо, почти хрипло. Он не смотрел на Каримова, но чувствовал на себе его взгляд.

Этот вопрос был последней соломинкой, за которую цеплялся Саша. Если бы Каримов сейчас сказал «нет, есть другой путь», Саша немедленно отступил бы. Но Каримов молчал. Он смотрел на Сашу и молчал.

— Если бы был другой путь, — заговорил он наконец, и голос его был мягким, почти сочувствующим, — я бы сказал тебе. Но его нет.

Каримов выдержал паузу, словно бы давая словам уложиться в Сашиной голове. Саша не двигался.

— Твой брат спас тебя, — продолжал Каримов. — Он рисковал всем. Он пошёл против приказа, против системы, против целой армии врагов. Он вытащил тебя из плена, хотя мог погибнуть сам. И ты знаешь, что будет, если Грейвз заговорит.

Саша знал. Он уже слышал это от Каримова в прошлый раз, но теперь, после разговора с братом, после того, как Паша забрал у него пистолет и смотрел на него этим своим спокойным, всё понимающим взглядом, слова Каримова звучали иначе.

Они будто