Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром
Сохранился отрывок дела о ссылке М. И. Воротынского, на основании которого можно представить себе, как содержались в то время в тюрьме представители высшей знати[15]. Деньги на «годовой обиход» высылались на Белоозеро ежегодно к 25 марта. Опальному боярину было разрешено взять с собой 12 слуг и 12 черных мужиков и «женок». На содержание ссыльных отпускалось ежегодно около 100 рублей (сумма по тем временам немалая, равнявшаяся годовому окладу иного видного дворянина), и, кроме того, из Москвы им регулярно присылались шубы, кафтаны, посуда и т. д. Только за счет недодачи за 1564 год Воротынский получил в следующем году «жалованья» три ведра рейнского вина, 200 лимонов, несколько пудов изюма, 30 аршин бурской и 15 аршин венецианской тафты на платье княгини и т. д. (тафта — плотная шелковая ткань, поступавшая из Турции или Венеции). Князь Михаил Воротынский пробыл в ссылке три с половиной года и в апреле 1566 года был помилован, возвращен на службу и получил часть родового удела. Брат Михаила, князь Александр Воротынский, пострадал меньше. Его сослали с семьей в ссылку в Галич, но через полгода освободили, выдав на поруки боярам и дворянам.
После отставки Адашева и Сильвества «воскурялось гонение великое» на их сторонников и родственников. Осенью 1562 года опала постигла боярина князя Дмитрия Ивановича Курлятева. Официальная летопись туманно сообщает, что боярин поплатился за «изменные дела». Некоторые новые подробности относительно причин опалы на Курлятева дает Опись царского архива, в которой мы встречаем следующую запись: «Коробочка 187-я… да тут же грамота княж Дмитреева Курлятева, что ее прислал государю, а писал князь Дмитрей, что поехал не тою дорогою; да и списочек воевод смоленских, в котором году сколько с ними было людей». Понять смысл этой записи позволяет то обстоятельство, что до июля 1561 года Курлятев служил воеводой в Смоленске, городе, находящемся на границе с Литвой. Во время пребывания в Смоленске князь предпринял попытку уйти за рубеж, но был задержан и оправдывался тем, что заблудился. То обстоятельство, что он «заблудился» вместе со своими слугами, вызвало особое подозрение у правительства и послужило уликой против боярина. Эпизод задержания Курлятева на границе дал удобный повод властям, чтобы расправиться с неугодным боярином. Д. И. Курлятева насильно постригли в монахи и отправили в заточение в отдаленный Челмогорский монастырь в Каргопольском уезде, где, если верить сообщению Курбского, опальный князь-инок впоследствии был удавлен. Вместе с ним были пострижены его княгиня и дети. Принудительное пострижение не только самого обвиняемого, но и членов его семьи являлось нарушением традиций судопроизводства. Ревностный поборник «старины» князь Курбский квалифицировал подобные действия властей как «неслыханное беззаконие».
Жестоким репрессиям подверглись родственники, а также друзья и соседи Адашева и Сильвестра. По-видимому, поводом к началу гонений послужило дело об измене стародубских воевод. В 1563 году царь получил от смоленского воеводы боярина М. Я. Морозова отписку, в которой приводились показания пленного «литвина» о том, что стародубские наместник и воевода будто бы «хотят город сдать» литовским войскам. Воевод арестовали, причем особенно пострадал второй стародубский воевода Иван Федорович Шишкин-Ольгов, сородич Адашева. По сообщению Курбского, он был казнен вместе «с женою и детками». Опале и казни подверглись в тот период брат правителя А. Ф. Адашева окольничий Данила Федорович Адашев с сыном Тархом, тесть Данилы Адашева Петр Иванович Туров, Алексей и Андрей Постниковы Сатины, сестра которых была замужем за А. Ф. Адашевым, и другие. Преследования родственников и «знакомцев» Адашева и Сильвестра носили массовый и целенаправленный характер. По сообщению Курбского, власти составили обширные проскрипционные списки, в которые заносили имена не только «сродников Алексеевых и Сильвестровых», но и «друзей и соседов знаемых, аще и мало знаемых». Арестованных подвергали пыткам и казням, а иных отправляли вместе с семьями в ссылку.
Одним из крупнейших политических процессов первой половины 1560-х годов явилось «изменное дело» Старицких князей. В условиях обострения внутриполитической борьбы царь серьезно опасался возможного объединения оппозиционных сил вокруг удельного князя. Поводом для наступления на Старицких удельных князей послужил донос старицкого удельного дьяка Савлука Иванова на своего господина. За какие-то провинности Иванов был посажен князем Владимиром Старицким в тюрьму, откуда он сумел переслать царю «память» (записку), в которой сообщал о том, что «княгиня Офросинья и сын ее князь Володимер многие неправды ко царю и великому князю чинят», и что за попытку известить о том царя его (дьяка) «держат скована в тюрме».
Не исключено, что дьяк С. Иванов являлся тайным осведомителем царя при Старицком удельном дворе. Правительство серьезно отнеслось к его доносу. Царь потребовал освободить из тюрьмы Савлука Иванова, «и по его слову многие о том (то есть измене Старицкого. — А.П.) сыски были, и те их неисправления (то есть проступки, измены. — А.П.) сысканы». Трудно сказать, в чем именно состояли эти «неисправления» Старицких князей. Несколько прояснить картину помогает следующее обстоятельство. Во время расследования по делу Старицких князей Иван IV затребовал к себе из архива дело десятилетней давности — об измене князя Семена Ростовского, которое, как мы видели, содержало важные материалы о связях Старицких князей с боярами во время «боярского мятежа» 1553 года. В описи царского архива упомянут «ящик 174. А в нем отъезд и пытка во княже Семенове деле Ростовского». Над этой записью вверху было написано: «Взят (ящик с делом. — А. П.) ко государю во княж Володимерове деле Ондреевича 7071 (то есть 1563 г. — А.П.) июля в 20 день, взят ко государю».
Среди бояр, наиболее скомпрометированных в деле 1553 года, были сородичи княгини Евфросиньи