Мировая история риса. Белые деньги. Социально-политическое путешествие по рисовым полям - Франческа Грациоли

Да и с точки зрения продовольственной безопасности система производства мяса сегодня неэффективна. Ресурсы, затраченные на производство одного бургера, которым едва наестся один человек, могли бы обеспечить рисом от пяти до девяти человек. И именно здесь ситуация усложняется.

Рис – основная пища более половины населения мира. Каждый день его употребляют более 50 % жителей планеты. В Японии едят рис на пару', на Шри-Ланке – с карри, на Кубе – с фасолью, в Мексике – с кукурузой, в Нигерии – с томатно-перечным соусом[4], в Сенегале – с арахисом, в Бангладеш – с рыбой, в Таиланде – с овощами. Внешний облик может меняться, но суть остается прежней – ежедневная необходимость выживания.

Я могу обратиться к своим коллегам с призывом уменьшить или полностью исключить потребление мяса. Но я не могу сказать миллионам индийцев, индонезийцев, вьетнамцев, сенегальцев или буркинийцев, чтобы они перестали есть то, что зачастую является их единственной пищей. В той миске с рисом проступает тонкая грань между жизнью и голодом.

Проблема может заключаться в интенсивном земледелии и стремлении увеличить добычу полезных ископаемых, приводящем к обезлесению, опустыниванию и загрязнению земель. Но не только в этом.

Я решаю смириться с правдой: рис ассоциируется у меня не только со словом «ризотто», но и со словом «голод» – когда его доставляют в качестве гуманитарной помощи в зону военных действий или стихийных бедствий.

И когда кто-то подчеркивает его возможную несостоятельность, проблема становится гораздо серьезнее. Ведь, в отличие от мяса, этот злак не только способствует выбросам метана, но и кормит огромное количество людей.

И именно в этот момент мне вспоминается вдова из Калькутты, которой я оставила миску риса. Это была не просто встреча двух людей, а что-то, что прорезало завесу привычки, словно внезапная трещина.

Ее рука, ухватившая меня за лодыжку. Ее ясный взгляд, одновременно просящий и обвиняющий. Это то, что Лакан[5] называл «реальным». То, что не поддается словам и не смягчается символами, с помощью которых мы пытаемся переделать этот мир.

Реальное – это то, что возвращается к нам и травмирует. То, что мы не можем ввернуть в историю, которую рассказываем сами себе. В этот момент рис перестал быть злаком, перестал быть пищей, перестал быть продовольственной политикой.

Это было то «реальное» – оно смотрело на меня и не позволяло мне отвернуться. То воспоминание, которое я похоронила и которое смог воскресить только это случайное замечание из зала, озвученное после моего выступления.

Я слоняюсь по городу без остановки, прокручивая этот вопрос у себя в голове. Он пробудил во мне желание разобраться с «проблемой риса» до конца.

Вдруг что-то выдергивает меня из оцепенения. Это вибрация садящегося телефона в кармане джинсов. Я спешно вытаскиваю его, но он лишь дарит мне последний яркий спазм перед уходом в небытие.

Батарейка разряжена, и вместе с ней потеряна моя связь с упорядоченным миром цифровых карт и точных адресов. Я даже не пытаюсь найти дорогу к отелю сама: я знаю, что не способна на это. Единственный вариант – терпеливо ждать трамвай, который отвезет меня в нужном направлении.

Трамвайная остановка кажется мне островком хаоса. Гудки мотороллеров, запах перегретых тормозов – все это выходит на передний план, ведь больше нет телефона, служившего мне барьером. Больше нет музыки, нет постоянных сообщений, которые требуют ответа, нет новых видео, которые появляются в ленте почти каждую секунду. Теперь мое внимание привлекают доставщики еды.

Сначала пара. Потом еще трое. Они снуют туда-сюда без остановки, с квадратными рюкзаками за плечами. А затем, как ночные мотыльки, собираются вокруг мигающей неоновой надписи: all you can eat[6].

Приходи! Все, что сможешь съесть, станет твоим! И по хорошей цене. Кажется, где-то на фоне слышен зов сирен Одиссея. Плотные темные шторы скрывает внутреннее пространство заведения, создавая ощущение загадки. Как будто это не общепит, а древнее логово прямиком из Макао[7].

Сколько вечеров мы провели в подобных заведениях в студенческие годы! Мы, иностранцы, испытывали некий сумасшедший азарт, когда принимали коллективное решение пойти именно сюда, а не в обычную пиццерию.

Мы чувствовали себя исследователями неизведанных земель, космополитами, умеющими пользоваться палочками и окунать куски сырой рыбы в густой соевый соус, который нам подавали в изобилии.

Смелость добавлять в пищу васаби придавала нам сил. Но был и еще один плюс: такая еда была нам по карману и в то же время соответствовала нашему растущему аппетиту.

Я продолжаю смотреть на мигающую неоновую надпись. В те времена наши представления о реальности были гораздо наивнее, чем нам хотелось бы признать. Прошло время, и мы поняли, что с этими ресторанами не все так просто.

Китайские иероглифы у кассы, красный поросенок (символ удачи), ругательства на мандаринском, доносящиеся из кухни, когда поступил слишком большой заказ… Все это буквально кричало о Китае, но для нас настоящим Востоком была только Япония. По крайней мере ее упрощенная и идеализированная версия с цветущей сакурой и самураями.

Она была удобоварима именно потому, что была лишена сложности. За эти годы суши стали идеальной маскировкой для китайских рестораторов, которые хотели избавиться от стереотипов, связанных с их кухней.

В девяностые годы глутамат натрия[8], такой же усилитель вкуса, как и другие специи, стал символом обмана и фальсификаций, приписываемых китайским ресторанам. Американская пресса даже писала о «синдроме китайского ресторана», имея в виду случаи недомогания, связанные с чрезмерным потреблением продуктов, насыщенных этим веществом.

Научно-доказательная база, подтверждающая отсутствие связи между заболеваниями и употреблением глутамата, уже мало кого интересовала. В умах людей успел сформироваться образ. И заведениям пришлось перестраиваться. Золотые драконы, красные и золотые лакированные панели исчезли, уступая место темным стенам.

Вращающийся поднос для семейных ужинов сменили крошечные столики с высокими табуретами, за которыми можно было наблюдать за шеф-поваром, режущим рыбу прямо на месте. Мягкое освещение красных фонарей уступило место ярким неоновым полоскам, имитирующим приватные зоны самых модных дискотек.

И под этой маской – еще одна маска, инородность которой очевидна уже из названия. Лидер по числу заказов – ролл «Калифорния». В меню он представлен как трофей. Блестящий белый рис, украшенный икрой, готовой лопаться во рту, и начиненный авокадо, огурцами и сурими (это фарш из не самых ценных частей рыбы, смешанный с загустителями).

В 1929 году американский женский журнал Ladies' Home Journal выпустил подробную статью о японской кухне. В статье были представлены рецепты, способы приготовления и ингредиенты, совершенно незнакомые тогдашним