Мировая история риса. Белые деньги. Социально-политическое путешествие по рисовым полям - Франческа Грациоли

Однако, читая эту статью сегодня, можно заметить, что там отсутствует одна важная подробность. В статье ни разу не упоминается суши. Издатель счел, что упоминание рецептов с сырой рыбой сильно потревожит и без того ранимые души его читательниц.

Именно это – парадокс и преимущество ролла «Калифорния»: в нем нет сырой рыбы. Этот ролл появился в шестидесятые годы благодаря японским шеф-поварам, работавшим в ресторане Tokyo Town Sushi в Лос-Анджелесе. Они решили заменить тунец, жирность которого иногда снижалась из-за сезонных особенностей, на авокадо. Этот плод всегда был им доступен, учитывая географическую близость США к Мексике и Колумбии.

Благодаря своей сочности он таял во рту не хуже тунца. Но здесь был и еще один нюанс: у первых клиентов, осмелившихся зайти в этот японский анклав, такое блюдо вызывало гораздо меньше опасений. Рис, казавшийся оболочкой для вкусной начинки, был обманом.

Он скрывал истинную конструкцию цилиндра и ее главный связующий элемент – водоросли. Зеленые водоросли, из-за которых многие светлокожие жители Лос-Анджелеса считали суши странным блюдом, не внушающим доверия.

Так что ролл «Калифорния» стал некой перевернутой вселенной, в которой личность чужака должна быть приукрашена, чтобы ее смог принять новый доминирующий коллектив. Чтобы избежать риска заражения инаковостью, мы очень внимательно следим за тем, что проходит через наш рот, поскольку он является первым рубежом между нами и миром.

Не случайно в нынешний период неопределенности многие так упорно цепляются за идею кулинарного национализма. В последние годы на итальянских улицах появились яркие плакаты, производящие сильное впечатление.

В центре – гигантский кузнечик, либо зажатый между двумя кусками хлеба или палочками, либо превращенный в пыль – горку муки светло-каштанового цвета. Рядом – более привычная для нас тарелка пасты с томатным соусом.

Надписи могут немного меняться, но суть всегда одна: Европа хочет заставить нас есть кузнечиков. Здесь власть маскируется под кошмар пищевой угрозы, проецирует фантазии о бесшумном вторжении, которое проникает в нас не из-за границы, а прямо через рот. Это идея о том, что внешняя власть угрожает национальному суверенитету, пробираясь в самое укромное место – в то, что мы едим, и в то, что становится частью нас.

Не важно, что кузнечики питательны, безопасны и экологичны. Важно, что они не состыкуются с нашими представлениями о еде и поэтому воспринимаются как яд. Как нечто, что загрязняет. Эта риторика несильно отличается от антиэмигрантской, при которой слова «рой», «орда» и «вторжение» начинают использоваться в СМИ довольно часто…

Конечно, это не прерогатива Запада. Тревога по поводу пищевых различий встречается и в других частях света. В анимационном сериале «Голубоглазый самурай», созданном Майклом Грином и Амбер Ноидзуми, рассказывается о периоде Эдо[9], во время которого Япония полностью изолировалась от внешнего мира. Эта изоляция должна была продлиться 220 лет.

Главная героиня, Мизу, рождается от связи японки и одного из немногих оставшихся белокожих. И это делает ее монстром в глазах остальных. Главная задача Мизу – избавиться от последних четырех иностранцев, оставшихся в стране. В какой-то момент появляется ее враг, Абиджа Фаулер, – беспощадный контрабандист, жаждущий власти. Он предлагает японским союзникам густое молоко, сделанное на кислой закваске из старых сливок. Такое молоко считается одним из лучших молочных продуктов Ирландии.

Удивленные гости спрашивают, коровье ли это молоко, а затем пробуют его. Они испытывают явный дискомфорт, но притворяются, что им все нравится, чтобы не обидеть Абиджу. Эта сцена показывает, что отвращение не является универсальным, а носит культурный характер.

Неслучайно существует стереотип о том, что жители западных стран пахнут прогорклым маслом. Это способ обозначить дистанцию, превратить пищевую привычку в знак идентичности, а порой – и в стигму.

В 2008 году мы спокойно ходили на шведский стол без всяких задних мыслей. Образы сотрудников американского финансового гиганта Lehman Brothers, уносящих из офисов картонные коробки, неделями мелькали во всех газетах.

Совсем скоро начнется финансовый кризис, который должен был нас встревожить. Экономические модели, сформировавшие последнее тридцатилетие, дали трещину. Нам стоило начать сомневаться в абсолютной власти рынка и его способности к саморегуляции, а также в догме «он слишком крут для неудачи»[10]. Но мы не сомневались.

Пока правительства спасали банки с помощью наших денег и сильно сокращали государственные расходы, мы втыкали палочки в кусок лосося, не осознавая, что на самом деле наполняем себя рисом.

Мы были студентами-экономистами. Обсуждали субстандартные кредиты, долговой кризис, процентные ставки. Но один аспект этого кризиса от нас ускользал: еда уже стала ключевым компонентом финансового аппарата.

Более десяти лет рис, пшеница, кукуруза и соя использовались в спекуляционных схемах. В статье 2010 года журналист Фредерик Кауфман утверждает, что еда попала на финансовую орбиту еще в 1991 году, когда компания Goldman Sachs решила превратить питание в математическую формулу[11].

Компания выбрала 18 ингредиентов – от пшеницы и какао до кукурузы и кофе – и объединила их в индекс Goldman Sachs Commodity[12]. Каждый товар оценивали с точки зрения риска, обеспеченного долга и стоимости, а затем приводили все к общему знаменателю. После чего начали продавать акции. Привлекая инвесторов, акции возрастали в цене, а вместе с ней повышалась и цена на сырье, от которого они зависели.

И довольно существенным фактором стало то, что речь шла о еде. Не о медных брусках или нефтяных баррелях, а о хлебе, молоке, сахаре и, наконец, рисе. Каждая ставка на Уолл-стрит означала рост рынка в Дакаре[13] или Маниле[14].

Другие банкиры заметили успех этой стратегии и создали похожие индексы. Так стоимость базовой продуктовой корзины стала зависеть не только от засухи или паразитов, но и от причуд самой биржи.

В тот момент питание миллионов людей перестало зависеть от природы и перешло в компьютеры трейдеров. Но мы никогда об этом не говорили. Не столько из-за беззаботности, присущей людям нашего возраста, сколько из-за географических преимуществ.

В Италии на продукты питания уходит в среднем около 10 % дохода. В случае резкого повышения цен за считанные месяцы у нас остается простор для маневра, прежде чем придется сокращать расходы на все остальное. В то же время совсем недалеко от нас, на другом берегу Средиземного моря, в Египте, в среднестатистической семье половина доходов тратится только на хлеб, который называют aish – «жизнь».

Именно повышение цен на хлеб, которое случилось всего через пару лет после начала кризиса, стало началом серии бунтов. Еда дала толчок ряду революций, которые вошли в историю под названием «Арабская весна». В Тунисе протест начался с отчаянного поступка Мохаммеда