Мировая история риса. Белые деньги. Социально-политическое путешествие по рисовым полям - Франческа Грациоли

И все же, как подчеркивал Мишель Фуко[24], [25], было бы упрощением рассматривать власть как монолитную структуру, которая, с одной стороны, подавляет, а с другой – репрессирует. Властные отношения динамичны, нестабильны и постоянно меняются.

Каждый гегемонический дискурс пронизан трещинами и сталкивается с контрдискурсами, претендующими на признание и легитимность. Поэтому власть никогда не бывает абсолютной. Она проникает в головы людей, но всегда подвергается частному сопротивлению и маргинальным практикам, которые разрушают господствующий порядок.

Гегемония, как утверждал Грамши[26], распространяется не только на крупные институты, но и на обычаи повседневной жизни, способы говорить, готовить и сервировать стол. Однако, как и экономический капитал, культурный капитал создает неравенство.

Это совокупность ценностей, верований и стилей жизни, разделяемых социальной группой и проникших в тела и умы ее членов. Именно эта совокупность определяет, в каких обстоятельствах мы чувствуем себя комфортно, а в каких – нет.

Она может даже компенсировать нехватку финансовых ресурсов, если знание определенных правил позволяет получить доступ к кругам высшего общества. В фильме Луиса Бунюэля[27] «Скромное обаяние буржуазии» один из главных героев объясняет, как правильно пить сухой мартини: «Его пьют как шампанское, слегка смакуя».

Присутствующие решают провести эксперимент: зовут шофера Мориса и предлагают ему выпить. Он поднимает тост за их здоровье и осушает бокал одним глотком. Как только он уходит, хозяева говорят дамам, что так пить мартини не стоит.

Объяснение очевидно: Морис не получил никакого образования, он человек из народа. И тут Бунюэль наносит удар: никакая буржуазная система никогда не позволит массам по-настоящему раскрыть свои вкусы. Ведь классовые различия призваны сохранять дистанцию между разными слоями общества.

Пьер Бурдьё[28] продемонстрировал это предельно четко[29]. Пищевые предпочтения никогда не бывают случайными. Они формируются под воздействием экономического и культурного капитала. Просто купить бутылку вина недостаточно. Нужно уметь распознать это вино, описать его и «продемонстрировать» свой вкус так, чтобы это выглядело убедительно.

Это то, что переводит еду в область социальной легитимности. Но такая связь между властью и едой касается не только европейских гостиных или хорошо сервированных столов Запада. В странах Глобального Юга власть над едой все еще несет на себе следы рабовладельческого строя, колониализма и долговой зависимости.

Как отмечал Франц Фанон[30], колониализм – это не просто захват территорий[31]. Он проникает в умы, коверкает желания и создает иллюзию, что навязанный порядок является естественным. Это система власти, которая подавляет человеческое достоинство и одновременно навязывает культурные и экономические модели, делая подчинение почти неизбежным.

Тут и возникла идея этой книги. Я решила использовать рис как лупу для понимания разных форм власти. Это не отдаленная крепость, а тонкая сеть, проходящая через поля, блюда, желания. Именно ее кажущаяся невинность, чистота и белизна делают ее столь эффективной.

В руках империй рис превращается в налоги, принудительный труд и воду, которая течет лишь по приказу. В первой главе я расскажу историю его появления – как рисовые поля стали семенем цивилизации, формирующей людей и общества.

После так называемой Зеленой революции рис стал источником и надежды, и тревоги. Зерном, которое питает и истощает, умножает урожаи и долги и оставляет за собой след новых неравенств. Власть здесь представлена не явным господством монарха, а сложным переплетением технологий и глобальных институтов, которые решают, что выращивать и что потреблять.

На колониальных плантациях африканский рис перемещается вместе с телами, закованными в цепи. Рабыни прячут семена в волосах, которые затем прорастут в рисовых полях Нового Света.

Этот злак связывает побережья Сенегала и Сьерра-Леоне с Северной и Южной Каролиной и Луизианой. Он служит ярким доказательством того, что вследствие работорговли на другой континент попадали не только люди, но и рецепты, знания о сельском хозяйстве и культурная память.

При этом рис хранит в себе молчаливый труд женщин, мондин[32], африканских фермерш, перебирающих семена, и домохозяек, изображенных в рекламе в роли хранительниц очага, служащего интересам капитала.

Именно здесь власть проявляется в своей патриархальной форме, скрывая тех, кто действительно кормит мир, и превращая заботу в эксплуатацию. Но наряду с этим сюжетом доминирования, рис несет в себе и историю сопротивления.

От работниц на рисовых плантациях, поющих протестные песни, до женщин Сенегала, защищающих свои местные сорта. От азиатских сообществ, хранящих древние семена, до феминистских организаций, борющихся с транснациональными патентами. Это «оружие слабых», о котором говорил Джеймс Скотт[33]: небольшие действия, выходящие за рамки и открывающие пространство для свободы[34].

Я наблюдаю за ними и завидую им. Спустя годы я все еще не могу стать такой же, как они. Так же уверенно двигаться по аэропорту, спокойно проходить досмотры и магазины в дьюти-фри, не глядя на бутылки крепкого алкоголя и парфюм по скидке.

Эти люди уже знают, через какой выход им идти на свой рейс, выбирают уединенное место с розеткой для ноутбука и решительно приступают к работе.

Я езжу из Римини в аэропорт Фьюмичино чаще, чем хотелось бы. И конечно, чаще, чем следовало бы с экологической точки зрения. Каждые десять минут я открываю рюкзак, чтобы проверить, что паспорт и посадочный талон по-прежнему во внутреннем кармане.

Я листаю списки книг – всегда одни и те же бестселлеры – и подавляю желание купить очередное руководство по созданию лучшей версии себя. Я должна все время видеть табло с номером рейса и выхода, иначе я не смогу успокоиться.

Но в этот раз все по-другому. И не потому, что пункт моего назначения – Китай. Причина в моей новой одержимости рисом и структурами власти, которые его пронизывают и мешают мне видеть реальность такой, какая она есть. Камера видеонаблюдения фиксирует мой дымящийся чай, пока я пишу.

Каждый предмет в этой зоне ожидания – клавиатура, стены, динамики, зовущие на посадку опоздавших пассажиров, – несет в себе отпечаток революции, случившейся десять тысяч лет назад. Я смотрю на эти предметы и возвращаюсь назад, к Большому взрыву[35], который их объединяет.

Все началось, когда много тысячелетий назад группа мужчин и женщин вместо того, чтобы жевать случайно найденные семена, решила поместить их в болото. Этот простой поступок все изменил. Впервые речь шла не просто о собирании и питании, а об ожидании и управлении.

Голод превращался в ожидание, а ожидание – во власть.