Мировая история риса. Белые деньги. Социально-политическое путешествие по рисовым полям - Франческа Грациоли

Но недовольство начало проявляться повсюду. Из-за безработицы, неравенства и роста цен на продукты питания. В Египте митинги на площади Тахрир привели к свержению тридцатилетнего режима Хосни Мубарака. В Сирии те же проблемы стали причиной разрушительного конфликта.

Рост цен на хлеб был не единственной причиной, но стал своего рода детонатором: когда голод превращается в повседневность, любая другая форма угнетения становится невыносимой.

Прошло почти двадцать лет с тех пор, как перед нами появились образы из Lehman Brothers. Старые режимы давно пали, а политика стала менее жесткой. Но показатели бедности продолжают расти, неравенство увеличивается, и во всех уголках планеты дуют ветры национализма.

Из последнего отчета Oxfam[15] о неравенстве следует, что к 2024 году состояние миллиардеров увеличилось на 2 000 миллиардов долларов. То есть прирост составил примерно 5,7 миллиардов долларов в день. Это в три раза больше, чем в прошлом году.

Ожидается, что в течение десятилетия появятся пять триллионеров. При этом число людей, живущих в нищете (то есть с доходом менее 6,85 долларов в день), почти не изменилось по сравнению с 1990 годом. При текущих тенденциях потребуется не менее 100 лет, чтобы поднять доход всех жителей планеты выше этого порога[16]. Рост миллиардеров при этом сопровождается сохранением уровня нищеты.

Надпись all you can eat по-прежнему мигает. Как и всё более очевидные последствия этого коллективного заблуждения: «Предел твоих желаний – только ты сам».

Это заметно не только в растущей бедности, но и в увеличении психологического дискомфорта, который переживают разные поколения. Я все чаще замечаю это по порезам на запястьях, напоминающих племенные шрамы на лицах моих нигерийских коллег. Признаки полной причастности.

Социолог Фелвин Сар смог очень точно уловить суть происходящего. Он отмечает, что у жителей Западной Европы пропали точки опоры: семья, нация, ответственность и долг. Сар приводит цитаты Лиотара, который считал общество постмодерна эпохой полной сакрализации личности, культа эгоизма, фрагментированных идентичностей и размывания чувства ответственности перед обществом[17].

Похоже, что скрытая цена глобального шведского стола – не только рост экономического неравенства, но и ослабление нашей способности предлагать альтернативы. Марк Фишер[18] называл это «капиталистическим реализмом»: убеждением, что жить вне неолиберальной системы невозможно, что рынок – единственно возможная перспектива.

Это убеждение становится базовым в семьях, школах, офисах и даже психиатрических клиниках, где страдания сводятся к индивидуальным проблемам, требующим медикаментозного лечения, а не к системному воздействию, которому нужно противостоять[19].

Мы даже не можем сказать, что эта система нас насыщает. Нам необходимо постоянно удовлетворять потребительские желания, которые сменяют друг друга без остановки. А продовольственная система в том виде, в котором мы ее себе представляли, вынуждает нас голодать.

В Италии, стране так называемой средиземноморской диеты, в 2023 году 4,9 миллиона граждан (то есть 8,4 % населения старше 16 лет) могли позволить себе полноценный прием пищи лишь раз в два дня. Они оказались в состоянии, которое сегодня называют продовольственной нищетой[20].

Я вспоминаю комментарий из зала, который услышала на конференции. Без риса всеядность в привычном понимании не смогла бы существовать. Так же, как и иллюзия бесконечных возможностей.

Рис – это то, что скрывает и прячет экзотическую, иностранную, чужую природу ролла «Калифорния». В то же время он загрязняет нашу планету из-за того, что содержит тяжелые металлы.

Судя по всему, не такой уж он и безвредный. Как и мясная промышленность, которой я занималась в последние годы.

Я слышу про рис каждый раз, когда кто-то рассказывает мне о диете, о желании привести тело в соответствие с актуальными стандартами красоты.

Это злак, который напоминает мне о работе женщин в полях. Мы редко вспоминаем о них, когда говорим о сельском хозяйстве.

В первую очередь из-за милого личика Сильваны Мангано[21] в фильме «Горький рис»[22].

Иногда я готовлю себе это блюдо. Оно очень простое – рис с оливковым маслом и лимоном. Я ем его, когда мне плохо. Когда кажется, что все рухнуло.

В последнее время я все больше склоняюсь к мысли, что система, основанная на употреблении мяса, – это ключ к пониманию силы, которая давит на каждого из нас. Эта сила проявляется в разной степени, разрушая, поглощая и истощая. Она носит антропоцентричный характер и сфокусирована на собственной выгоде.

Однако белый шум, в который мы погружены, и дискомфорт, с которым просыпаемся каждое утро, восходят к более сложной системе власти, которая не приказывает, а направляет.

Не запрещает, а побуждает.

Трамвай приезжает. И я решаю в него не садиться. Я встаю и направляюсь к ресторану. Он уже закрывается. Подхожу к стойке и заказываю только бокал амавори[23]. Пора начать сначала. Начать заново и понять, что пошло не так. Ведь меня волнует не только рис.

Есть нечто большее, что всегда со мной, словно невидимая тень. То, что решает: пустая эта миска или полная. Забота это или осуждение. Живет вдова или умирает. Я наконец начинаю понимать, что это.

Это власть.

«Отрубить ей голову!» В детстве сказка об Алисе в Стране чудес не приносила мне облегчения, а наоборот, вызывала тревогу. Среди ярких красок и странных персонажей именно голос Червонной королевы – ее внезапный, яростный, безнадежный крик – запомнился мне больше всего.

Сегодня, когда я думаю о власти, в памяти всплывает именно эта сцена. Я вижу, как Королева теряет самообладание и приказывает казнить Алису. Просто так. Просто потому, что может это себе позволить.

Возможно, за последние годы сила принуждения вновь стала очевидной даже в Европе. Мы ошибочно полагали, что это нас не касается. Что такие механизмы существуют только в далеких недемократических странах или для граждан второго сорта.

Затем мы поняли, что это не так. Мне приходят на ум полицейские, которые заносят в базу данных тех, кто протестует против геноцида, но не тех, кто восхваляет фашизм. А еще я думаю о законах, которые, хоть и не так явно, но не менее жестоко определяют, кто может остаться в стране, а кого нужно выдворить. Кто имеет право на жилье и работу, а кто должен прятаться и жить в тени.

Я думаю о декретах, которые превращают бедность в вину, миграцию – в преступление, а само существование некоторых людей – в угрозу, которую нужно устранить. Власть может проявляться в виде бюрократического реестра, в котором исчезает ваше имя.