Доктор Никто - Андор Габор

— В таком случае, договоримся с тобой насчет заголовка газеты. (На сей раз Прокеш явственно расслышал: господин Никто говорит ему «ты». Это даже импонировало ему.)

— Изволь! — ответил он в том же тоне.

— Фамилия главного редактора теперь будет стоять не на последней странице, где она теряется среди объявлений, а на первой.

— Согласен.

— В таком вот виде. — И Янош показал, как его фамилия будет выглядеть отныне.

— Тоже согласен.

— Тебе не кажется эта моя фамилия странной?

— Чем необычнее фамилия, тем больше у нее шансов стать популярной. Впрочем, в венгерской журналистике у тебя уже были предшественники. Михай Якобы и Геза Толькобы. И никого их фамилии не шокировали. К тому же твоя фамилия в таком виде звучит величаво, ну прямо как граф Кёрмёци или барон Шельмеци.

Вошел Сеницеи.

— Я вот с чем, господин редактор… — сказал он.

Никтоци негромко, но строго перебил его:

— Послушай, Сеницеи, в следующий раз, прежде чем войти ко мне, постучись. Понятно?

— П-понятно, — смешавшись, ответил репортер и уже не мог продолжать.

— С чем пожаловал?

— Хотел спросить, что мне делать с сенсацией?

— С какой сенсацией?

— С той, что я видел на проспекте Штефании.

— А ты видел там что-нибудь?

— Машину… министра… и женщину…

— Да полно! И ты воображаешь, что об этом можно писать?

— Так ведь это же сенсация!

— Те шесть строчек, которые ты накропаешь? К тому же они настолько интимного характера! Кому интересно знать, что такой-то министр не должен был общаться с такой-то женщиной? От силы сотне людей во всем Будапеште! Какая это сенсация, если о ней лишь сотня людей знает, что это сенсация? Неужто ты всерьез думаешь, что этим мы принесем пользу газете? Ступай и не мешай нам!

Сеницеи вышел.

Он уже тоже понял, что редактор прав.

Никтоци говорил об этом как о чем-то само собой разумеющемся, так просто, что даже Прокеш ничего не заподозрил. Более того, он добавил:

— Даже если бы это была сенсация, то и тогда не следовало бы помещать ее в газете. Ты, Янош, не должен начинать свою карьеру, вынося на суд публики всякий семейный мусор. Впрочем, наверняка в этой истории нет ни грана правды. Ведь Сеницеи и соврет — не дорого возьмет.

Они переменили тему разговора.

— В типографию, разумеется, ты больше не будешь ходить со мной вместе?

И Прокеш как-то скорбно улыбнулся. Он уже привык к тому, что этот молодой человек сопровождал его по ночам не только в типографию, но и в длительных прогулках, выслушивая его душевные излияния. Теперь всему этому конец.

— В типографию ходить не буду, но прошу тебя везде установить строгий контроль. Отныне мне уже не безразлично, что печатается в газете.

— Буду просматривать все рубрики.

— Если встретишь Вамошера, скажи ему, что я возьму его обратно, если он согласится оживить отдел экономики. Но от принципа «свободного пиратства» придется отказаться. Может получать проценты с прибылей газеты, но при условии, что деньги в конвертах он будет сдавать…

— Янош, не старайся сразу поставить прессу с ног на голову!

— Я и не стараюсь. Поверь, что для экономиста выгоднее раздобыть для газеты десять тысяч крон и две из них взять себе, чем разживиться для газеты пятью тысячами и за ее счет дополнить вознаграждение до тысячи, получив в конверте три сотни. Как-никак разница в тысячу крон.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Прокеш.

— Ну, старина, мне пора домой. Ребят тоже можешь отпустить. С нынешнего дня назначай себе в помощники ночного дежурного. Пусть он ходит с тобой в типографию. Скажи, что я строго буду следить за этим.

— Спасибо, Янош, — ответил Прокеш, испытывая искреннюю признательность за это незначительное распоряжение. Такую поблажку мог бы позволить и Чопаки, но, будучи сам безалаберным человеком, он не умел ни навести порядок, ни следить за ним. Потому-то небольшая редакция «Независимости» и превратилась в республику независимых поэтов.

Уходя, Никт попрощался с сотрудниками редакции:

— Спокойной ночи, господа!

Ответ, который он получил на сей раз, звучал уже не только неопределенно, но даже робко. А все потому, что Сеницеи, выйдя из кабинета, объявил:

— Внештатный-то наш строгим стал — ужас. С ним шутки плохи.

Янош Никтоци отправился со своими тысячами домой, положил их на ночную тумбочку, поставил сверху будильник и, не испытывая никаких волнений, крепко проспал до утра.

Проснувшись и собравшись с мыслями, он подумал было, что все происшедшее вчера ему просто приснилось, но тут же убедился, что он в самом деле купил газету, встречался с министром и стоит сейчас в преддверии новой карьеры; тысячи лежали на ночной тумбочке, под будильником.

Он встал, оделся.

Пока он делал утренний туалет, его мысли уже бежали по вчерашней колее. Умываясь холодной водой, он решил снять квартиру с ванной и тем самым навсегда избавиться от неудобств, связанных с умыванием.

(Так обстоит дело с большинством чистоплотных людей. Почти все мы стремимся сменить умывальник на ванну. Видимо, и современный прогресс общественной чистоты продиктован отвращением людей к холодной воде. Люди принимают ванну потому, что не любят умываться.)

На улице, следуя укоренившейся привычке, он зашагал в сторону Центрального кафетерия, по сути дела, захудалой кофейни. До сих пор у него просто не хватало средств на лучшее, особенно в последний месяц, когда немалую часть не только времени, но и жалованья он отдавал газетному делу.

Например, каждую ночь ему приходилось заходить в кафе «Лион» — перекусить после работы в редакции и поучиться играть в карты, столь модные в ту пору среди журналистов.

Все это требовало денег, и если бы не событие, случившееся вчера, ему в конце концов пришлось бы просить платы за свои услуги. Ибо ему абсолютно ничего не платили (внесем задним числом ясность в его положение); никому в редакции даже в голову не приходило предложить господину Никто за его работу какое-то вознаграждение.

Теперь же, пройдя мимо Центрального кафетерия и мысленно попрощавшись с двумя огромными кофейными чашками, которые возвышались по обе стороны от входа и возвещали, сколько стоит малая и большая порция кофе, он вошел в ближайшее кафе, сел у витрины и заказал полный завтрак с маслом и ветчиной. Затем подозвал мальчишку — продавца газет и попросил «Независимость». Развернув газету, он сразу же увидел новый заголовок с фамилией редактора и владельца и остался доволен.

После завтрака Янош послал мальчика в магазин канцелярских товаров, и тот вскоре принес добротный блокнот в кожаном переплете. Под рубрикой «3 мая» он записал все, что ему предстояло сделать