Антигеноцид. Армянская секретная армия против Турции - Маркар Мелконян

10 декабря Акопян сразу же повёз его на пресс-конференцию. Человека в чёрном капюшоне представили как Димитриу Георгиу, а затем эффектно сняли капюшон – под ним оказался Монте. Пресса получила его настоящее имя.

Внутри Монте кипел. Он месяц скрывал свою личность, выдерживал допросы, но Акопян разрушил всё за несколько часов. Теперь за ним охотились Интерпол, турецкая разведка и другие службы. Его фактически заперли на Седьмом этаже под наблюдением.

Монте понял, что стал пленником – не тюрьмы, а чужой воли.

Он уже давно решил устранить Акопяна, но события снова отодвинули этот момент: война, операции, арест. Теперь сделать это стало ещё сложнее. Акопян часто исчезал, будто чувствовал опасность.

Монте оставалось ждать, выполняя приказы и одновременно укрепляя позиции того, кого он хотел уничтожить.

Прошло почти четыре месяца. И вдруг всё снова изменилось.

31 марта в Бейрут прилетела его семья – мать, отец, Марсия и Мэйли. Их встретили и привезли на Седьмой этаж. Монте встретил их с улыбкой и объятиями. Он выглядел здоровым, загорелым, спокойным.

Они провели неделю вместе, в тесной комнате, среди постоянной суеты вооружённых людей. Мать не понимала, почему он выбрал такую жизнь. Она говорила о бессонных ночах. Монте ответил: он не «занимается своими делами», он выполняет долг. «Это борьба на пятьдесят лет», – сказал он.

Отец возразил: «Какая борьба? Мы просто пытались выжить».

Это был редкий откровенный разговор между ними.

Они старались больше не спорить. Монте смеялся, но уже иначе – без прежней лёгкости.

Когда отец впервые увидел Акопяна, он тихо сказал: «Этот человек – маленький Наполеон». Монте едва сдержал смех и приложил палец к губам.

Перед отъездом им разрешили немного прогуляться по Бейруту. Они шли вдоль моря, ели зелёный миндаль и разговаривали.

На следующий день Монте проводил их в аэропорт.

Спустя годы отец скажет: «Он говорил, что следует своим принципам. Что мы могли сделать?»

Теперь он оставался один – и это одиночество уже не было просто паузой между операциями. Это было затишье перед новым обвалом.

Монте вернулся из Европы и снова оказался в лагере на Холме Роз, и будто заново врос в привычный ритм: обучение новобранцев, редкие разговоры, письма, решения о жизни и смерти, которые подписывались почти так же буднично, как списки снабжения. Но внутри него всё сильнее каменел один и тот же узел – «решить проблему Акопяна».

Он больше не ограничивал себя прежними правилами. Теперь, думал он, цена может включать и других: Лулу, Абу Махмуда, любого, кто встанет между ним и целью. В конце мая 1982 года он поспешно заложил взрывное устройство в казарменной комнате на Холме Роз, как раз перед визитом Акопяна. Детонатор он спрятал в соседнем помещении.

Момент настал. Акопян вошёл в комнату. Монте нажал кнопку.

Ничего.

Он нажал снова.

Тишина.

В спешке он допустил ошибку – где‐то остался незакреплённый провод. Взрыв не сработал.

Он быстро разобрал устройство и спрятал следы, а потом ушёл в туалет и несколько раз ударил себя по голове кулаком. Афины, Рим – и теперь это. Уже третья или четвёртая попытка, и снова провал. Акопян даже не понял, что находился на волосок от смерти.

Монте понимал, что прежнее условие – не трогать никого кроме цели – уже разрушено. Оставалось последнее: больше не скрываться. Если потребуется, он был готов убить Акопяна «при всех».

Но и это решение не успело воплотиться. Надвигалось нечто большее.

События уже выстраивались в цепь: массовые протесты на Западном берегу, рост американской военной помощи Израилю, визит Ариэля Шарона в Вашингтон. Всё указывало на новое вторжение.

И оно началось.

3 июня над Ливаном появились вертолёты. 6 июня из Галилеи пошли танковые колонны. Войска шли тысячами. Небо принадлежало Израилю – сотни самолётов контролировали воздух. Почти вся страна превратилась в зону наступления.

Монте и несколько бойцов отступали на север. Они уходили через сады и виноградники, скрываясь от авиации. 9 июня они добрались до района Сидона, а затем двинулись дальше.

На одной из остановок он предложил устроить засаду. Опыт корректировщика подсказывал ему: ударить и уйти без потерь.

Один из палестинцев резко взорвался: это самоубийство. В небе – авиация, за ударом последует уничтожение.

Спор перешёл в борьбу. Монте держал автомат, палестинец тянул его на себя. И в этот момент над ними появился вертолёт – внезапно, как металлическое насекомое, зависшее в воздухе. Пыль закрутилась вокруг стен.

План рухнул. Засаду пришлось свернуть.

Путь до Бейрута занял почти сутки. Когда они пришли, южные лагеря уже были превращены в руины.

Израильские силы остановились у окраин Западного Бейрута, но вместо штурма началась осада: блокада, бомбардировки, удары с воздуха и моря. Город оказался в кольце.

Лето превратилось в непрерывный гул. Тысячи погибших, сотни тысяч беженцев, разрушенные кварталы. Бейрут стал пространством, где день и ночь различались только цветом дыма.

Тем временем «Седьмой этаж» опустел. Документы сжигались, оружие пряталось. Подразделения готовились к эвакуации.

Внутри «Секретной армии» тем временем происходило другое – ещё более тёмное. Акопян всё чаще действовал через страх и устранение.

Были казни. Людей убивали в закрытых комнатах. Одного слепого мужчину расстреляли почти в упор, выпустив десятки пуль, прежде чем убедились, что он мёртв. Другого бойца застрелили и объявили погибшим «при бомбардировке», чтобы превратить смерть в пропаганду.

И пропаганда сработала: он «воскрес как мученик», а Акопян исчез из публичного поля, оставаясь живым и ещё более недосягаемым.

Тем временем из Бейрута начали эвакуацию.

Сотни бойцов покидали город по соглашению, заключённому при посредничестве международных сил. Они уходили морем – под наблюдением, под давлением, под обстрелами, оставляя за собой город, который ещё дымился.

Последние группы выходили уже в конце августа.

И Ливан, только что переживший очередной перелом войны, остался с пустыми кварталами, лагерями в руинах и ощущением, что следующая волна уже где‐то рядом – просто пока скрыта за горизонтом.

В Хамурии Монте присоединился к кружку людей, склонившихся над транзисторным радиоприёмником, слушая первые сообщения о резне в лагерях Сабра и Шатила. Новость потрясла и разозлила его, но не стала неожиданностью. Он с самого начала считал обещания Рейгана о защите беженцев пустыми словами и, опираясь на собственный опыт в Бурдж-Хаммуде, знал, на что способны фалангистские союзники Израиля с их топорами и безжалостностью. Теперь более тысячи тел – в основном женщин и детей – подтверждали его худшие ожидания.

Большинство заключённых в Хамурии провели там полтора месяца, прежде чем их должны были выслать из