Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева

– И даже если Вероника не придёт – подумаешь, королева нашлась! – ты просто выпьешь шампанского, посмотришь «Набережную Коммерции» и ляжешь спать. Или можно поработать! – вскинулся он. – Дописать, наконец, первый акт! И книжки ещё не все разобраны, дел по горло!

В этот самый момент в дверь, конечно, позвонили.

Наряжаться Вероника и не подумала – серые джинсы, к которым Нуров уже пригляделся, и невзрачный кофтюшок. И пахло от неё не духами, а стиральным порошком, а может, это духи такие? Сейчас чего только не бывает, вспомнил Нуров рассказы Софьи, и зубная паста в таблетках, и сухие шампуни, и, наверное, духи с ароматом стирки.

– Что это вы принюхиваетесь? – с подозрением спросила Вероника. Нуров смутился и взял из рук соседки пластиковый пакет. Там обнаружился старый смартфон, две или три зарядки с пожелтевшими проводками и деревянная подставка, похожая на мольберт для художника-гнома. Вероника шустро распутала провода, подсоединила один к смартфону и установила «мольберт» рядом с кошачьей миской.

– Будете ложиться спать, нажмёте вот эту кнопку. Поняли?

Нуров сказал, что понял, но… лучше бы ей самой это сделать, так как он с техникой не особо близок. Это, кстати, была не хитрость, а чистейшая правда – ему с детства тяжело давалось общение с телевизорами, магнитофонами и прочими советскими гаджетами. Зато его женщины были технически одарёнными – Руся как-то раз даже починила микроволновку. Вот и Вероника, судя по всему, той же породы. Но перспектива остаться с Аркадием её не обрадовала:

– Не собираюсь я сидеть у вас всю ночь!

– Почему же всю? – Аркадий обиделся. – Я планировал выпить бокал шампанского в полночь, а дальше как обычно. Но если у вас другие планы…

– У меня нет никаких планов, потому что я терпеть не могу этот праздник и все праздники вообще.

– Я тоже, – поспешно ввернул Аркадий. – Предлагаю объединить наши антипатии в единое целое. Будем смотреть кино.

– Я так и собиралась, – неуверенно сказала Вероника. – «Семь самураев». Я планировала пересмотреть «Семь самураев».

Нуров так резко повернул голову в сторону гостьи, что у него стрельнуло в шее.

– Не поверите, но я так и не досмотрел до конца этот фильм.

– Что? Да как же вы живёте на свете после такого? Как вас земля носит?

– Ну, каждому своё… А давайте, – загорелся он, – давайте посмотрим сначала ваших «Самураев», а потом «Набережную Коммерции». Это мои «Самураи», если вы понимаете, о чём я.

По смущённому лицу соседки он понял, что картины этой она не то что не видела, но даже не догадывалась о её существовании.

– Сколько идёт ваша «Набережная»?

– Три часа двадцать две минуты. А «Самураи»?

– Три двадцать шесть.

– Тогда нам пора начинать! Или нет, подождите, я хоть еды принесу.

– Давайте! У меня тоже есть – оливье, паштет, нарезка, мандарины. И сушёная хурма.

Вероника хлопнула дверью, а Нуров стал поспешно метать на стол закуски. Сердце его билось с какой-то подозрительной скоростью, но он решил не обращать на это внимания. Нашёл нужные фильмы, включил настольную лампу, расправил покрывало на диване. Интересно, прилично ли будет сидеть рядом с Вероникой в домашних тапочках? Может, лучше обуться в мокасины? Хотя он их не взял. И вообще это глупо. Они на Выселках, какие мокасины? Как бы в ответ на эту мысль снизу донёсся крик:

– Я те покажу Новый год, скотина!

В дверь снова позвонили, хотя Нуров её не закрывал. Но ему понравилось, что Вероника не врывается к нему запросто, держит дистанцию. Она принесла большую упаковку роллов «Филадельфия лайт», чизкейк, баночку хумуса, багет и японские моти. Типичное меню москвича, подумал Нуров, помогая соседке накрывать на стол – точнее, журнальный столик, с которого были убраны коробка с вязанием и стопка старых газет с полностью разгаданными кроссвордами. (Если присмотреться внимательно, впрочем, одно слово в каждом так и осталось ненайденным.) Переодеваться Вероника не стала, хотя Нурову этого втайне хотелось – не потому что ему не нравились её джинсы с кофтюшком, а потому что было бы приятно осознать, что соседке небезразлично, какой он её видит. Но ей это было, судя по всему, до фонаря.

– Любовь Антоновна хорошо вязала, – с грустью сказала вдруг Вероника, глядя на перекочевавшую на пол коробку со спицами и цветными клубками. – Кошки сидели у её ног и следили за клубками, как будто это колбаса. Иногда она кидала им клубочек, чтобы поиграли.

– Вы часто к ней приходили? – удивился Нуров.

Вероника пожала плечами.

– Она была одинокой. И я… И я с некоторых пор тоже, – с нажимом сказала она. – Ну что? Самураи?

– Хай! – впервые к месту пошутил Аркадий, во всяком случае, Вероника улыбнулась – и не вымученно, как тогда в Эку-парке, а по-настоящему, всей собою.

Смотрели на японском, с титрами. Нуров изо всех сил пытался вжиться в действие, но, как всегда, замечал лишнее: накладки, которые носили актёры для имитации бритого черепа, неточное слово в русском переводе… К тому же Вероника слишком часто ставила фильм на паузу и принималась объяснять то, что он, в общем, и так знал (зря, что ли, учился, пусть и недолго, в институте кино).

– А кто ваш любимый самурай? – спросил Нуров, подъедая последний ролл. Неожиданно он угодил соседке с вопросом, она вспыхнула, тут же помолодев и явив себя истинную.

– Конечно, Кюдзо! У него всегда такое каменное лицо, но потом в нём вдруг оживает что-то ранимое, нежное… И он самый ловкий, самый сильный воин! Как он владеет мечом!

– Только вот одет как бабушка, – пошутил Нуров, снова утративший чувство меры, в чём ему, надо сказать, изрядно помогло шампанское. Вероника закатила глаза:

– Сами вы бабушка!

Они не заметили, как настал Новый год. Выселки бесновались и пели, за окном грохотали фейерверки и выли псы, в чьи-то телефоны падали поздравления – в виде сообщений, открыток, видео, песен и прочей белиберды, а Нуров и Вероника пили чай теперь уже под «Набережную Коммерции».

– Интересно, – сказала Вероника, – ваш любимый фильм – женский, а мой – мужской.

– У настоящего искусства нет пола, – вывернулся Нуров.

– Вот здесь я с вами не согласна!

– Но кино-то нравится?

– Да. Хотя «Самураи» лучше.

Теперь уже Нуров то и дело ставил фильм на паузу, поясняя тот или иной эпизод. Говорил о том, как завораживает его повседневная жизнь Жанны – как она моет посуду, как моет саму себя в ванной, как открывает окно после того как ушёл клиент… В эту бесконечную повседневность хотелось проникнуть, хотелось остаться в ней