Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева

Вероника слушала Нурова внимательно, как не умели ни Софья, ни Руся. Софья даже не скрывала, что ей скучно, и говорила какие-то глупости – «мне нравится её сервиз», «артистка играет безобразно», «как странно она чистит картошку», «а вот кресло прикольное». Руся виртуозно притворялась, но итог был в обоих случаях один. Когда по монитору побежали, наконец, финальные титры, гостья опомнилась:

– Кошка! Мы же забыли включить камеру!

Оба ринулись к миске, которая, разумеется, была пустой и даже чисто вылизанной. Смартфон стоял на мольберте, и выглядело всё это так, будто художник-гном завершил свою работу, создав очередной никому не нужный чёрный прямоугольник.

– Мне, наверное, пора, – сказала Вероника. – Без пяти четыре вообще-то.

– Можем ещё что-нибудь посмотреть, – предложил Нуров. – Если вам нравится японское кино, – блеснул он знаниями, – давайте скачаю «Удел человеческий».

И тут Вероника захохотала в полный голос – вопиюще, в прямом смысле слова, громко даже для Выселок, где не признавали шёпот и презирали тишину. Нуров смотрел на неё, потрясённый до самых тапочек, – он никогда не слышал, чтобы женщины так смеялись.

– Вы вообще в курсе, сколько идёт этот фильм? – простонала она, утирая слёзы.

– Нет, – честно признался Нуров.

– Почти десять часов!

– Ну и хорошо же…

Она внезапно стихла, так резко, будто кто-то дёрнул рубильник.

– Вы намного лучше, чем я думала, – сказала Вероника, прежде чем закрыть за собой дверь. – Но я всё равно с нетерпением жду, когда вы вернётесь к себе на бульвары. С Новым годом, Аркадий Иванович.

На Выселках Аркадию постоянно снились богатые событиями сны – в них являлись те люди, с которыми он не взаимодействовал, а поскольку он никого из своих прежних знакомых, друзей и родни в последний месяц не видел, то снились ему буквально все – живые и мёртвые – участники его прошлой жизни. Иногда это было приятно, чаще – не очень. Снился отец, держался высокомерно, избегал смотреть Аркадию в глаза. Снилась мать, которой, вообще говоря, следовало бы звонить почаще. Руся – та, какой она была прежде, стройная, длинноногая, с чёлкой, вечно закрывавшей зелёные глаза. Софья – в виде душистого облака. Людвига снимала со стены афишу «Анабасиса» – возьми на память, хотя так себе память, конечно. Денис с безликой девушкой искали ключи от письменного стола Нурова, а Чурбак и Лисицын пытались усесться за этот самый стол. Роскошно одетый Ёж стоял на сцене Главного зала – и Нуров во сне должен был вручить ему Главную премию, но не мог и не хотел сделать шаг с места и просыпался от крика женщины сверху: «Что задано на каникулы по окружайке?»

Он спал здесь часов по десять ночью и ещё обязательно укладывался на час днём, когда по шоссе за окном носились автобусы и кто-то деловито забивал сваи – вот уже второй месяц кряду. Закрывал глаза и вспоминал лицо Вероники, её слёзы, с которыми она в неизвестно какой уже раз прощалась с Кюдзо, павшим от выстрела разбойников под проливным дождём… Он чувствовал ревность к Кюдзо, потому что никогда не смог бы стать отважным воином, не смог бы зайти в лес и вынести оттуда ружьё – как будто ходил по грибы! Кюдзо был стройным, ловким, непроницаемым. Аркадий – упитанным, неумелым, вспыльчивым. Но у него имелось огромное преимущество перед Кюдзо – он был живым, настоящим, он даже не был актёром! И он вполне бы мог написать роман на японском материале, раз уж ей такое нравится. (Кюдзо – тот вряд ли.)

Для Нурова история была лишь закваской, он никогда не обожествлял Клио и обращался с нею порой без всякого уважения. Самым главным было – увлечься героем, проникнуть в его мысли, под кожу, самому стать им и при этом каждую секунду видеть его (и себя) со стороны. А герой мог жить на Кубе, в Киото, в Париже, в Москве, в любую эпоху…

Илья Андреевич Перский был от его метода не в восторге.

– Что вас так швыряет, Аркашенька? – сердился учитель. – У историков принято ограничиваться одним каким-то периодом, и лучше – отечественным. Вашего Компилятора я не люблю, но не могу не признать, что он очень ловко стрижёт газон советских 1960-х. Я всю жизнь отдал Наполеону и ни разу об этом не пожалел. А у вас – то Диего Колумб, то, прости господи, Кир, то Жёлтый император с его фениксами… Ну ладно, ладно, не сердитесь. Фениксы у вас замечательные, хотя истории там куда меньше, чем фантазии – зато какая фантазия! И всё же, Аркашенька, я хотел бы видеть вас серьёзным учёным, а не сочинителем… Их пруд пруди!

Нуров спорил с учителем – не такой уж и пруд. Ну и потом, он всегда писал только о том, что ему было интересно. Он лишь в последние годы стал вымучивать из себя что-то в духе московских мемуаров. Может, и правильно меня не наградили, думал Нуров, глядя в окно на фабричные трубы, может, я в самом деле исписался? Ну глядите, – он погрозил пальцем трубам, – вот закончу пьесу и примусь за японский роман, да хоть бы и о самураях.

Вероники снова не было видно уже несколько дней. Нуров караулил её на балконе, кидался к дверному «глазку» при всяком шорохе, ругал себя, что не взял у неё номер телефона. Попытался включить камеру на мольберте, но у него ничего не вышло… А вот Руся звонила каждый вечер, неумолимая, как судьба.

– Сколько знаков? Ты же помнишь, что пьеса не должна быть слишком длинной? Сейчас до конца праздников тишина, так что пиши спокойно. Кошка не появлялась? Всё, давай. Работаем.

…В самолёте висит напряжённое молчание. Даже младенцы не издают ни звука. Движение лайнера выровнялось, но табло «Пристегните ремни» по-прежнему горит. Кристина и Магомет слушают музыку на телефоне Кристины, ткнув в уши каждый по наушнику.

Бланкита лежит, прислонившись головой к плечу Мадины. Судя по её раскрытому рту, она крепко спит.

наталья (Мадине). Уснула, слава тебе господи. И кому понадобилась эта её кукла? Мне вот лично такую даром не надо.

мадина. Нам бы только долететь.

авиталь. Вот чего они молчат? Сказали бы хоть что-то. Этот «постоянный» на взлёте трещал, не переслушаешь. А сейчас молчит. Чего молчит?

голос константина. Уважаемые пассажиры, надеюсь, вы пришли в себя после небольшой болтанки, которая довольно часто происходит на