Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева

– Она просит уничтожить фото, потому что в этих куклах – души умерших людей. Вы можете навредить и им, и себе. А впрочем, – Мелисса прищурилась, – она говорит, что фото у вас так и так не выйдет. Можете идти куда шли.

– Это я виновата, – корила себя Мелисса. – Я должна была сразу же объяснить вам, как опасно приближаться к этим куклам. А вы делали фото, это я виновата! Такая кукла может быть и хранилищем души, и двойником жреца, в ней собирается всё плохое, что мешает этому человеку в жизни… И есть ещё маленькие куколки с настоящими человеческими костями или зубами внутри, их бросают на кладбище, чтобы решить какие-то проблемы.

– Реально вуду, – сказала Руся и взяла Аркадия под руку. Он машинально прижал её к себе, чувствуя, как идея пронзает острой иголкой мозг – как тряпичную голову куклы.

А фотоплёнка оказалась действительно засвеченной. Кто бы удивился.

Входные двери в квартиры Вероники и тётки Любови находились рядом и под таким углом, что если хозяевам одновременно понадобилось бы выйти наружу, один непременно блокировал бы дверью другого. Странно, что Нуров не задумывался об этом, пока не распахнул дверь настежь утром 31 декабря и не услышал отчётливый матерок.

– Вы вернулись! – он изо всех сил пытался разглядеть квартиру за спиной Вероники, но она ловко шмыгнула за порог и зазвенела ключами.

– Я никуда и не уезжала.

– Но я не слышал… Не видел…

– А, вы про сигареты? Я хотела бросить.

– Получилось?

– Нет! – ощетинилась соседка. Они ждали лифт, который ехал, судя по всему, с остановками на каждом этаже.

– Какие планы на Новый год? – общаясь с Вероникой, Нуров так раздражал себя сам, что уже не нуждался в проявлении раздражения с её стороны, но она всё равно подсû́пала:

– Обширные!

Когда лифт наконец доставил их на первый этаж, Вероника тут же припустила во всю прыть и бахнула входной дверью.

Ну что ж, сказал себе Нуров. Вполне возможно, что у соседки что-то случилось. Или же она такая именно с ним – жаль, но тут ничего не поделать.

Он вспомнил вдруг, как школьная учительница Дениса, ещё в началке, сказала однажды им с Русей громко, при других родителях:

– А ваш Денис матерится!

Руся, не моргнув глазом, ответила:

– Нет, это ваш Денис матерится. А наш разговаривает исключительно литературным языком.

Жаль, что Вероника так на него реагирует. Очень жаль. Он хотел позвать её сегодня к себе на ужин – собирался приготовить единственное, что хорошо умел, спагетти болоньезе. Отметили бы вдвоём ненавистный праздник. Обсудили бы доместикацию и форенизацию в переводных текстах (не зря же он читал филологическую книжку), проклятие знания, редакторскую прозу… Нурову отчаянно хотелось разделить эту ночь хоть с кем-то – но обязательно из новых знакомых. Руся, конечно, звала его на гулянку к Людвиге, но он и раньше избегал этих натужных празднеств с обязательными артистическими капризами. Денис и его девушка (по-прежнему безымянная, надо хоть узнать, как её зовут, всё же он отвратительный, ужасный отец! И такой же плохой писатель. И муж. И человек) улетели «нормально отдохнуть» в Таиланд – он таки дал им денег. Софья… ох, о ней лучше вообще не думать (и тут же придумал целую мизансцену, где полуобнажённая – обязательно в кружевном лифчике – Софья склоняется к мохнатому, как пить дать, паху Ежа). Чурбак наверняка укатил куда-нибудь в Сочи, Лисицын на даче уже дописывает (сто процентов) следующий премиальный роман, Эльза Кусочек убирает с глаз долой стопку непрочитанных книг, а эта жуткая Анжела Воронова наверняка читает договор на экранизацию, попивая шампанское. «Чтоб ты подавилась», – подумал Нуров, коря себя за нехристианские мысли: ведь собирался же завязать с проклятиями!

В общем, встречать Новый год ему придётся, скорее всего, в одиночестве. Может, хотя бы кошка выйдет? На запах болоньезе.

Он закрыл за собой дверь подъезда и только после этого заметил, что двор слегка припорошен снежной пылью – и даже колготки на дереве выглядят наряднее обычного.

– Ну и где вы там застряли? – спросила Вероника, закуривавшая уже вторую сигарету.

Он обрадовался и решил не замечать грубости соседки, тем более что грубость эта показалась ему какой-то приятной, родной. Как будто бы он давно знал Веронику – как будто все эти годы она ждала его на Выселках…

Судя по всему, кое-кто начал писать роман, не закончив пьесу. Аркадий сильно помотал головой из стороны в сторону, так что в правом виске зажглась острой звёздочкой боль – и тут же погасла.

– Сегодня предлагаю пойти в сквер, – сказала соседка, искоса поглядывая на то, как писатель трясёт головой, но решив воздержаться от комментариев.

Нуров, как собака, которую вывели погулять после ста лет одиночества, готов был идти куда угодно! Они прошествовали мимо помойных ящиков с трафаретными буквами «Смешанный мусор», и Аркадий прочитал, конечно же, «Смешной мусор», но не осмелился произнести вслух, чёрт знает эту Веронику, может, у неё вообще нет чувства юмора, может, у неё вообще нет никаких чувств. Хорошо, что он не стал шутить про колготки на дереве – «не ваши?» – а ведь была такая мысль, была… Кто же тебя так высушил, Вероника-переводчик с испанского, думал Нуров, в свою очередь искоса поглядывая, как соседка шагает рядом с ним, сунув руки в карманы бесформенного чёрного пуховика. Софья надела бы такой только под угрозой моментального старения. Софья, Софья… Нуров мужественно держался, не читал новости – действительно важное ему пересказывала Руся в ежевечерних созвонах, которые становились короче с каждым днём, а остальное он знать не хотел. И вот сегодня, какое там, ничтожный час назад он всё-таки сунул нос в телеграм-канал Софьи, где было несколько тысяч подписчиков и примерно столько же орфографических ошибок (раньше их исправлял Нуров). Его девочка была такая умница! Она обернула историю со сломанной ногой себе на пользу и выжала из неё максимум – канал пестрел фотографиями гипса, элегантных костылей и счастливой, может, самую чуточку уставшей мордочки Софьи. «До главных съёмок в моей жизни – два месяца, я просто обязана восстановится!». «Стараюсь не прибывать в печали». «Упасть может каждый, поднятся – только сильный». «Тся» и «ться», «пре» и «при», печально улыбнулся Нуров, сколько раз объяснял… Как же быстро она всё забыла. Но разве можно было так быстро забыть его?