Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева
первая приличная женщина. Я не знала, клянусь! А стиралка была неисправная!
мама франциска. Конечно же, вы всё знали. Вам звонил муж этой женщины. Приглашал на похороны. А стиралку вы починили – и она отлично работает.
вторая приличная женщина. Какой ужас, Марина Альбертовна! Я бы не смогла после такого жить! Я вас, конечно, не осуждаю…
первая приличная женщина. Да тихо ты! А про единственную вещь, которую можно изменить в прошлом, вы у меня спросите? Спросите, ну! Я знаю ответ!
Мама Франциска возлагает ладони на головы обеих женщин и что-то шепчет по-испански. Женщины засыпают.
голос из динамика. Уважаемые пассажиры, это снова Константин вас беспокоит. Мы покинули зону турбулентности, но, к сожалению, вышла из строя система кондиционирования салона. Вообще не понял, чё к чему. Борт, можно сказать, новый, муха не сидела. Короче, если у кого есть веера, доставайте. Если есть вера, хаха, тоже доставайте. Можно использовать для этой цели ещё и инструкции по безопасности, вы найдёте их в кармане впереди стоящего кресла.
наталья (очнувшись после забытья). Господи, какая духота! И голова болит. И снилась какая-то чушь. Будто бы та кукла сидит сзади нас и подмигивает.
мадина. Ты хотя бы поспала, а я не могу никак, не получается.
авиталь. Это всё от духоты.
…Самую зрелую из главных героинь, Авиталь, он мог бы сравнить с Вероникой – да вот беда, лишь только соседка исчезала из поля видимости, как Нуров тут же забывал её лицо. И даже голос вспоминался с трудом, и громогласный смех, который, казалось, невозможно забыть. Оказалось – возможно. Она уходила и как будто бы забирала с собой любую память о себе. В полусне, ворочаясь под крики верхних и нижних, дальних и ближних соседей, Аркадий пытался вспомнить, о чём они говорили между фильмами, гуляя в Эку-парке и в сквере. Кажется, он спрашивал, что она сейчас переводит, но она отвечала всегда очень общо – избегала названий, фамилий, оценок. Говорила, что сейчас довольно много переводов с испанского, с английского стало поменьше, в общем-то понятно почему. Говорила, что некоторые книги написаны так, что их нельзя перевести, а можно лишь пересказать, да и то не факт, что получится. Говорила, что всегда мечтала выучить японский, и не из-за самураев, а просто потому что он казался ей очень красивым. Испанский она начала учить в детстве, потому что её бабушка в школе дружила с мальчиком из тех республиканских семей, которых было так много в Москве в конце тридцатых. Мальчика звали Франсиско, родом из Астурии. Живой, весёлый и не чернявый, как воронёнок (так обычно думают про испанцев), а блондин в рыжину. Веронике так нравилось слушать бабушкины истории про Франсиско, что она и сама не заметила, как выучила язык, на котором он говорил. Франсиско так и остался в Москве, говорила бабушка, и он назвал свою дочь в честь меня – Людмила Франсисковна. Но эта дурочка взяла потом имя Людвига, она из театральных. Ещё Вероника говорила (хотя Нуров не уверен, что это говорила она – возможно, он уже погрузился в очередной многофигурный сон в трёх актах), что «актриса» по-испански – actriz, а вот artista – это чаще «художница». И что почти у каждого писателя есть личное проклятье – неудавшаяся, неоконченная, провалившаяся пьеса.
– Не понимаю, почему вы снова решили вступить на этот путь? – во сне Вероника выражалась высокопарно, а почему она ему снилась, это как раз объяснялось просто: она ведь тоже оставила Нурова, и похоже, он и впрямь будет теперь один до конца своих дней.
Ну и буду, что ж теперь, – подумал Нуров, перевернул подушку прохладной стороной вверх и наконец-то крепко уснул.
Глава девятнадцатая
Пополнение коллекции
«Почти всегда первое, что узнаёт человек, – это имя. И только потом всё остальное. Имя – как титульный лист, как первая страница, а без неё нет и других страниц».
«Зависть питает гончар к гончару, к плотнику —
плотник,
К нищему – нищий. Певец же певцу соревнует
усердно».
«В конце концов мы, писатели, знаем, что всё на всё похоже и сила прозы не в красках».
«Но вот почему писатели заслуживают тем большего почёта, чем старше они становятся, – это давно приводит меня в недоумение».
«Я поклялся себе вообще не думать о театре, но клятва эта, конечно, нелепая. Думать запретить нельзя. Но можно запретить справляться о театре. И это я себе запретил».
«Я стремился изобразить чувство, которое неоднократно меня мучило; моей местью ему пусть будет то, что я его теперь предаю гласности».
«Историк обычно ненасытен в том, что касается фактов: всё ему мало. У него почти всегда такой неудовлетворённый, голодный вид, что у нас из сочувствия возникает желание сфальсифицировать несколько историй специально для него и сунуть их ему в пасть: пусть пережёвывает. Причиной этой “прожорливости” служит то, что историк, стараясь избежать головной боли, предпочитает, чтобы история создавалась как бы сама собой, спонтанно, как образуются коралловые острова, – усилиями самого времени. Однако правда заключается в том, что даже если бы мы располагали всеми мыслимыми сведениями, это ещё не была бы история. Более того, порой достаточно и небольшой части этих фактов, чтобы приблизиться к подлинной Истории Человека».
«Пока человек жив, он не будет счастлив».
«Так путник, чей пустынный путь
Ведёт в опасный мрак,
Раз обернётся и потом
Спешит, ускорив шаг,
Назад не глядя, чтоб не знать,
Далёк иль близок враг».
«Над вами смеются, насмешки раздражают вас, к вам несправедливы, и т.д., и т.п. Но вы, думаете, первый человек, попавший в такое положение? Вы что, талантливее Шатобриана или Вагнера? А ведь над ними издевались ничуть не меньше. Но они от этого не умерли. Вы – первый посреди упадка искусства нашего времени…»
«Издатель всегда имеет дело со