Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева
«Одна случайная строка
Порой зацепит глаз —
Когда творца простыл и след —
Сильна зараза фраз —
И через целые века,
Быть может, ты вдохнёшь —
Того отчаянья туман —
Той малярии дрожь».
«Когда рассеется угар влюблённости, человек с удивлением спрашивает себя: “Ну чего я так бесновался?”»
«Перед расставанием бывает минута, когда любимый человек уже не с нами».
«Дай стать мне лирой, как осенний лес,
И в честь твою ронять свой лист спросонья,
Устрой, чтоб постепенно я исчез…»
«Нас только дух наш может вознести.
Любой поэт, начавши с развлеченья,
В конце влачит ярмо тоски и помраченья».
Глава двадцатая
Анабасис
Возможно, всё дело в том, что Нуров высокомерно относится к самому искусству драматургии, – сказала Людвига. – Оно кажется ему вторичным, простым по отношению к прозе или поэзии, но постичь его законов он не может. Вот и получается, что есть история, диалоги, характеры, конфликт, есть даже идея, а пьесы – нет. Он просто не любит театр!
Руся шумно заёрзала в подушках, которые вроде бы так удобно раскидала вокруг себя – а вот и нет, неудобно. Хромой Людвигин пёс Валентин, которого подруга забрала из приюта сразу после Нового года, отозвался на это недовольным рычанием. Ему не нравилось, когда производят столько шума.
– Валентин, а ну прекратил сейчас же! – Людвига бросила в собаку биркенштоком, пёс решил, что это игра, и жестоко огорчился, поняв, что всё-таки нет.
– Но ведь ты взяла тогда его «Анабасис»! Я же помню, как ты восхищалась – наконец-то новое слово в драматургии, а то у всех как под копирку – геи, травмы, говорящие наркотики!
– Геи уже не в моде. Это вообще под вопросом, как теперь писать про геев – приходится делать вид, что их нет.
– Ты от темы не уруливай, пожалуйста, – попросила Руся, угнездившаяся, наконец, в подушках и напоминавшая гигантскую курицу.
– Я и не уруливаю. – Людвига закурила, и Валентин тяжело вздохнул в своём углу. – «Анабасис» был нашей общей чудовищной ошибкой, Нуров же сам в конце концов это признал. Как можно было всерьёз написать пьесу о военном походе Кира! «Он полюбил его и подарил 10 000 дариков!»
– Ты видишь здесь что-то гейское?
– Скорее, эгейское. А эти монологи про ослов и драхв, парасанги, сикли и оболы, капифы и хойники? Гоплиты, пельтасты, узы гостеприимства, законность наших желаний, начальники фил и фратрий! Всё, чтобы зритель почувствовал себя идиотом.
– Какой компот у тебя в голове! – восхищенно сказала Руся. Она поражалась способности подруги удерживать в памяти такое количество точных, пусть и неизвестно откуда надёрганных слов. Хотя чему тут поражаться – актёрский профессионализм.
– Я не спорю, там были удачные моменты, – Людвига, как всегда после комплимента, смягчилась. – То, как Оронта приговаривают к смерти, касаясь по очереди его пояса. Или как пленили Прекрасную Фокеянку, помнишь, как здорово играла Сонька?
– Да, – неохотно признала Руся. – Сонька-Фокеянка была прям огонь!
(Руся давно забыла Лёшика, но его отдельные словечки порой всплывали в речи – почти всегда неожиданно для самой Руси.)
– Но в целом, – помрачнела Людвига, – это был провал провалов. Даже на уровне идеи. Сколько мы тогда сыграли – три спектакля? При пустых залах… А рецензии помнишь? Лично я никогда не забуду. Так что прости, подруга дорогая, никак не могу тебе пообещать, что брошусь ставить новую пьесу Нурова. Ему, кстати, не надо так уж огорчаться, что не выходит! Драматурги ведь в массе своей тоже пишут чудовищную прозу…
Руся бахнула на стол главный козырь:
– А вот Сонька сразу заинтересовалась. Пыталась разузнать, нет ли там ей чего сыграть…
Людвига намеренно медленно потушила сигарету в пепельнице и подняла на гостью вмиг похолодевший взгляд.
– А там есть?
– Там бабы всех возрастов. Есть даже кукла, которая оживает. Больше я ничего не знаю, он мне только поначалу отрывки зачитывал по телефону. А сейчас не то что не зачитывает, он даже на звонки через раз отвечает. Я его видела в прошлом году!
– Прошлый год был совсем недавно, – автоматически сказала Людвига. Бурная мозговая деятельность, происходившая прямо здесь и сейчас, как бы отменила всяческую мимику. Худрук ТСТ зримо зависла в пространстве, и Руся знала, что это хороший знак.
– Значит, Ёж хочет пьесу…
– Я ни слова не сказала про Ежа. Я про Соньку…
– Да какая разница? – рассердилась Людвига. – Ну то есть разница есть, конечно, но уже практически минимальная. А когда он закончит? Сколько ему осталось?
– Не знаю, Людвига. Я ведь тебе говорю, он растворился там, на Выселках.
Людвига дернула плечом.
– Не представляю, как можно постоянно жить на Выселках. Это ж сколько нужно иметь терпения? И такого, знаешь, высокого смирения… Кстати, ты всё ещё не куришь?
– Курю, – сказала хитрая Руся. – Но стараюсь сокращать количество.
(На самом деле она держалась вот уже почти полгода, но не хотела огорчать своей стойкостью подругу.)
– Ты так старательно заботишься о себе из будущего, что для себя из настоящего почти ничегошеньки не остаётся.
Людвиге упорно не давала покоя никотиновая трезвость Русуданы – надо было срочно выгрести к безопасному участку беседы и закрепить полученный успех (теперь Людвига будет каждый день спрашивать о пьесе Нурова, в этом никаких сомнений).
– Помнишь победительницу Главной премии? Лизу Андрееву?
Людвига почесала в затылке зажигалкой:
– Страшненькая девочка в сарафане? Помню, а что она? Тоже пишет пьесу?
Руся вздрогнула:
– Надеюсь, что нет.
– Да ладно тебе! – рассмеялась Людвига. – Чаще всего хорошие прозаики – беспомощные драматурги, не устану повторять. И наоборот. Может, дело в том, что, добившись успеха в одном виде творчества, трудно состояться в другом. Идёшь туда с уже наработанным опытом, но он там почему-то не годится. Речь даже не про вид, а про подвид творчества! Рисовать или петь прозаик не исключено, что научится, но пьесы – это другое. Это вершина всего, знаешь ли. Театр…
Ну, понеслось, – обречённо подумала Руся. Она любила Людвигу, но в такие минуты терпеть её не могла. Валентин, похоже, тоже загрустил – спрятал морду в лапы