Все ангелы живут здесь - Анатолий Григорьевич Малкин

расчерченную на квадраты и потому похожую на шахматную доску площадь Сан-Марко и углубился в узкие кривые улицы, заполненные толпами туристов. Он плыл в живописных людских волнах, вынужденно подчинившись их движению, когда вдалеке вдруг разглядел двоих — чуть седоватого высокого мужчину и совсем юную тоненькую девушку со светлыми, коротко остриженными, под мальчика, волосами. Они держались за руки и были так очевидно счастливы, что Андрей Ильич как зачарованный начал пробираться за ними сквозь толпу, желая понять, выдумка ли это его воображения или реальные двойники путешествуют вместе с ним к Риальто. Но возле моста дорогу ему перегородила шеренга танцующих ажиотированных подростков в карнавальных масках и с гроздьями шаров в руках, а когда они скрылись в боковом проулке, двоих впереди не оказалось — они исчезли.

Рынок, по случаю одного из многочисленных итальянских праздников, работать закончил рано и был почти пуст. Только в дальнем конце за прилавком возился седой бородатый продавец. Бочкообразную фигуру его было видно отчетливо, особенно выделялся на ней черный клеенчатый фартук, облепленный блестящей рыбьей чешуей. Красными руками, больше похожими на побывавшие в кастрюле крабьи клешни, бородач ворочал тела недвижных рыб, укладывая их в лотки и пересыпая белой снежной шугой. Увидев Андрея Ильича, он вдруг подмигнул ему, как давнему знакомому, и показал на жуткую и бесконечно свирепую морду желтой мурены.

— А разве такие здесь водятся?

— Близко нет. Это какая-то приблудная, случайно попалась. Это не вам ли? — И показал на клочок бумаги, пришпиленный на длинном, словно игла, клыке в пасти чудовища.

«Главное — вовремя остановиться. Рыбы не бойтесь, она вкусная, хоть и страшная».

— Она давно ушла? — спросил он продавца почему-то на русском, а тот на итальянском ему ответил, что девушка была здесь рано, сказала, что он придет, и купила рыбу.

— Очень красивая и очень опасная.

— Почему?

— Пуф-ф! В глазах у нее есть что-то отчаянное — я таких боюсь.

— Опасная, как эта рыба?

— Пуф-ф! Что ты! Мурена опасна, когда к ней в нору лезешь. Опасней людей никого не бывает.

Андрей Ильич про мурен знал, что они двигаются, как змеи, но не ядовиты; что плохо видят, но у них замечательный нюх; что охотятся ночью. Еще знал, что рыбы эти легко меняют пол — из самцов превращаются в самок, безо всяких операций.

«Раз, и теперь я девочка, извините! Ну, и что из этого должно быть намеком?»

Он пошел на ближайшую пристань маршрутного водного трамвайчика и, усевшись на палубе в кресло, поплыл куда-то вперед по Гранд-каналу, посматривая на морду морского чудовища, торчавшую из пластикового пакета, и раздумывая над смыслом послания.

«Почему ей надо остановиться? Почему, почему! Непонятливым-то не прикидывайся. Встретила она кого-то, вот и все!»

— «Арсенале»! — донеслось название остановки с верхней палубы. Трамвайчик подпрыгнул на волне и крепко стукнулся бортом о причальную стенку.

«Нет, тут дело совсем не в этом! Ничего вчерашнее в ней не изменило! И секс твой тут ни при чем — она зачем-то дразнит тебя! Вот стерва…»

Андрей Ильич разозлился и швырнул пакет с рыбой за борт.

А когда взглянул на воду, то готов был поклясться, что увидел это: рыба, всплывшая вверх брюхом, вдруг вильнула хвостом и ушла в глубину черной воды. Он слышал от рыбаков, что мурены, даже пролежав долго без воды и высохнув, потом могут оживать, но чтобы такое случилось с охлажденной во льду рыбой?

Все это выглядело мистикой, колдовством каким-то.

За мутными окнами салона трамвайчика то поднимался вверх над коричневого цвета поверхностью залива, то проваливался в воду до флюгеров на черепичных крышах домов, пожалуй, самый любимый его город. Хотя он и пропах насквозь стоячей водой кривых каналов, хотя и выцвела на ветру краска фасадов его старинных домов, хотя и был он обтоптан и ощупан толпами возбужденных японцев, арабов и русских, превративших его в примитивную декорацию для своего хвастовства, но все равно оставался близким и родным его русской душе.

Хриплый голос рулевого прокричал название очередной остановки:

— «Чеметери»!

Маршрут, на котором он оказался, шел самой длинной циркуляцией по заливу, с остановкой на кладбище.

Холодный ритм шеренг беломраморных итальянских родовых склепов — на этом острове больше и не было ничего — много говорил о практическом измерении внешне романтичной и пылкой итальянской души.

Здесь лежали и русские: Стравинский, Дягилев, Бродский — этот почему-то среди лютеран. Может, и неважно, что среди чужих — мы всю жизнь, в общем-то, проживаем среди чужих, — может, и неважно, кто лежит рядом после смерти. Для него, наверное, важно, чтобы стихи долго читали. Андрей Ильич хранил дома потрепанную книжку поэта, не переводную, на кириллице, которую выискал у итальянского букиниста.

Одно стихотворение запомнил накрепко:

Ходил к нему сюда еще несколько раз, издали высматривая его фотографию на памятнике.

Спокойный взгляд серых глаз из-под купола легкого воздушного лба всегда был неизменно доброжелательным, и каждый раз Андрей Ильич ощущал, что обрел для себя что-то очень важное в жизни.

Потом какие-то пошлые типы из Москвы, на очередную дату смерти поэта, выбросили за ненадобностью десяток вазочек с карандашами и ручками — их оставляли здесь поэту его почитатели, сумевшие отыскать его могилу на неухоженном старом кладбище.

Типы эти выбросили и скромную гранитную плиту, а вместо нее водрузили здоровенный шипастый розовый куст, посадив его прямо на грудь поэта. И что-то здорово изменилось — будто отогнали Сашину душу от этого места, и она улетела тосковать в прошлые места, может, и в Ленинград.

Домой Андрей Ильич добрался не скоро. Он вышел на пустынную пристань, посмотрел на уже кое-где освещенные окна домов, вздохнул и пошел домой пешком, оттягивая момент последнего разочарования. Прошел через площадь перед фестивальным дворцом, на которой мусоровозы, надсадно рыча, поглощали остатки декораций от киношного праздника, дошагал до замкоподобной туши гостиницы и вдруг свернул в сторону пляжа. Там, по пустынному песку, вышагивали голенастые чайки, выискивая что-нибудь съестное, да еще один отчаянный турист залез в воду. Вечером это мог быть только пьяный немец, но воздух огласила тирада на родимом наречии, и Андрей Ильич понял, что был не прав.

Кругом было так пустынно, словно прошла экстренная эвакуация.

Собственный