Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева

как уже говорилось, не помнил названий – точнее, не соотносил всем известные названия – «хризантемы», «тюльпаны», «нарциссы» – с реальными хризантемами, тюльпанами и нарциссами. Сворачивая в нужный двор, Руся хихикнула, вспомнив, как гуляла сто лет назад с Нуровым по майским бульварам – она указывала на цветущую яблоню, белую сирень, рябину и черёмуху, а он никак не мог запомнить, что есть что, ведь все цветы были белыми, а листья – зелёными! И при этом обижался, когда Руся объединяла его в упрёках со всеми мужчинами, – обижался не за себя, а за мужской род, говорил:

– Что-то я не припомню ни одного выдающегося ботаника-женщины.

В тёткином подъезде Русю ждал сюрприз – сломанный лифт. Второй, между этажами, тоже почему-то не работал. Прекрасно.

Она перехватила букет поудобнее и зашагала вверх по лестнице. На третьем этаже красовалось хорошо потёртое кресло, к которому была скотчем прилеплена записка «Не брать, самим нужно!». Между четвёртым и пятым на стене было нарисовано крошечное разбитое сердце розового цвета. А с шестого спускалась старушка с пёсиком, вроде бы знакомая с виду.

– Ой, вы так тяжело дышите! – сказала старушка Русе вместе приветствия. – Смотрите, аккуратнее с этим! Маргарита Николаевна с двенадцатого этажа поднялись с собачкой пешком после прогулки, так та зашла в квартиру и умерла.

– Маргарита Николаевна? – упавшим голосом переспросила Руся, пытаясь отдышаться и проклиная каждый свой лишний килограмм. Хоть снова закуривай.

– Собачка! – сказала старушка и подхватила своего пёсика на руки.

Добравшись до нужной двери, Руся положила цветы на пол, пристроила рядом сумку и обхватила поясницу обеими ладонями. А ведь раньше она запросто взлетала без передышки на любой этаж, через ступеньку! И вниз катилась по перилам, так что кожу на бёдрах сжигало огнём, но она не воспринимала это как боль, всего лишь как жизнь… Ни от чего ей телесно не было больно – юная Руся была словно Фёкла Иконийская, неуязвима для пыток – и защищена сверкающим щитом молодости от всяких напастей.

Звонок, похоже, тоже не работал – Руся давила на кнопку дважды, но никаких признаков жизни за дверью не было.

А ведь сестрички приедут с минуты на минуту. Заразы.

Руся постучала в дверь костяшками пальцев, и Нуров тут же открыл:

– Чего не звонишь?

Сам выскочил за порог и по-хозяйски прижал кнопку, наполовину выкрашенную краской. Звонок тут же исполнил свои две ноты – и прозвучали они слегка издевательски, по мнению Руси.

– О, цветочки! – обрадовался бывший муж. Побежал искать вазу, а Руся, отдышавшись и сняв, наконец, тяжёлую, как из дерева, куртку, пошлёпала за ним в комнату.

Она не видела Нурова почти месяц и должна была признать, что это время явно пошло ему на пользу. Аркадий выглядел подтянутым, бодрым и свежим, как кочан молодой капусты. Достал из шкафа вазу, которой Руся не помнила, – и улыбнулся молодой улыбкой.

– Твоя сестрица пыталась вчера отобрать у меня эту вазу.

– Не отдал? Молодец.

Аркадий ополоснул вазу под краном, набрал воды, Руся тем временем ощипала и подрезала стебли хризантем. Букет поставили в центр кухонного стола, и даже сваи за окном зазвучали торжественнее.

– А что кошка? – спросила Руся. – Неужели так и не появлялась?

– Нет, – сказал Аркадий. – Возможно, ей нужно время, чтобы ко мне привыкнуть. Ты скажи лучше, пока сестрёнки не нарисовались, а что такое они всё-таки ищут?

Руся вздохнула.

– Скорее всего, черновик пьесы Вампилова.

Аркадий в этот момент пытался заварить чай – и, конечно, выронил пачку ассама из рук. Чаинки рассыпались по всей кухне, и Руся бросилась на помощь с совком и веником.

– При чём тут Вампилов? – не понимал Аркадий.

– По-моему, я тебе рассказывала эту историю! Тётка Любовь была на студенческой практике в Клайпеде, в 1966 году, а там как раз поставили первый спектакль по его пьесе. Тётка Любовь влюбилась в этот спектакль, таким он показался ей оригинальным, глоток свежести – она так и говорила, глоток свежести. Неужели я тебе не рассказывала?

– Нет.

– А, наверное, я рассказывала Людвиге. Странно, я была уверена…

– И что дальше?

– Дальше она поехала в Сибирь, познакомилась с драматургом, чтобы сделать с ним интервью, даже записала его на диктофон, но потом почему-то стёрла. Она не объяснила почему. И после этой поездки у неё остался на память черновик пьесы, которую тогда писал Вампилов, – что-то про сестру…

– Не может быть!

– Тётка Любовь могла и приврать, конечно. Я этого черновика в глаза не видела, но папа тоже говорил, что он существует. Что хранится на Выселках со всем возможным почтением.

– То есть твои сестрёнки интересуются не квартирой, а пьесой? Чтобы загнать её потом за хорошие деньги?

Руся криво усмехнулась.

– Сразу видно, ты плохо знаешь Эру с Галиной.

– Я их вообще не знаю.

– Скажем так, их интересует сразу всё. У них ни стыда, ни совести; к счастью, ума у них тоже нет. Когда отец умирал… – Руся вдруг нахохлилась, в момент состарившись, – они как гиены торчали у него дома, но не догадались проверить дачу, а потом было уже поздно, завещание нашлось именно там, и всё самое ценное досталось третьей папиной жене. Как и сама дача. И квартира. И машина.

Эту часть истории Нуров знал.

– И ты считаешь, отец поступил справедливо? – аккуратно спросил он.

– Мы с тобой это уже обсуждали, – устало сказала Руся. Она задрала кверху подбородок, стряхнув с себя морок внезапной старости. – А насчёт черновика той пьесы тётка Любовь всегда говорила, что это невозможно назвать творческой удачей. Что сам драматург не хотел бы увидеть это когда-то на сцене.

– Странно, что я ничего об этом не помню, – расстроился Аркадий. – Надо же. Вампилов. Он такой был, наособицу. И жил, и умер не как все.

– А как – все? – спросила Руся. – Дома, среди плачущих внуков?

Нуров как будто бы не слушал её, погрузился в мысли, как в воды Байкала. Фу, Руся, какое пошлое сравнение.

– Вообще, если так подумать, – вынырнул на поверхность Нуров, – неудачи с пьесами случались на каждом шагу, даже у гениев. Гоголь после провала «Женитьбы» не писал более для театра, про «Чайку» и «Бесприданницу» и так все знают.

– Ненавижу «Бесприданницу», – ввернула Руся.

Нуров загибал пальцы:

– Томас Манн «Фьоренца» – провал, «пьеса сочинена не по-мужски», сказал кто-то из критиков. Рильке разочаровался в самой идее театра. Фрэнсис Бомонт разочаровал зрителей своей пьесой «Рыцарь Пламенеющего Пестика».

– Рыцарь чего? – не выдержала Руся.

– Пламенеющего Пестика, – сказал Аркадий, и тут как раз в дверь позвонили.

«В последний раз мы все трое виделись на похоронах отца, – думала Руся,