Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева

– И все артисты.

– И все режиссёры.

– А вот монахи – не все. Через одного…

Закрывая дверь за Анастасием, Руся вдруг подумала о том, что вопрос, как скоротать вечерок, решился сам собой. Она уже почти готова была лечь спать – после рюмки корвалола и хорошей порции креветок с рисом, которые привёз безотказный Достонбек в небесно-голубых доспехах, – когда телефон заплясал на тумбочке мелким бесом.

– Дописал! – ликующим голосом произнёс Аркадий. Где-то на заднем плане у него звучала музыка, похожая на шумы МРТ.

Наконец выпал снег – московская зима вспомнила о том, что она зима. Выселки замело, кажется, до самых крыш подъездов, и выходить из дому не хотелось, даже думать об этом не хотелось, не то что выходить. Московскую зиму все эти мелочи не беспокоили – нужно было засыпать город снегом, вот она и сыпала, и сыпала, и сыпала… Спецтранспорт деловито и грустно ездил по обочинам, из снега выстраивались высокие горы, и Нуров, как всякий раз зимой, думал, неужели они однажды растают? Это невозможно, это как дописать до конца книгу!

Нормальный писатель – обычный, каковых большинство, – с годами обязан перестать писать. При условии наличия у нормального писателя хорошего вкуса, разумеется. Несреднестатистическому писателю – у которого высокие заработки, жирные роялти и экранизации – такому пожелаем и дальше марать бумагу «Снегурочка». Желание разбогатеть понять проще, чем желание прославиться. Что – слава?..

Нуров шёл к переулку, название которого так и не удосужился выучить. Переулок, если писатель верно помнил, должен был вывести его к симпатичному скверику, спрятанному среди дворов. Вообще, каждый день на Выселках при желании можно было обнаружить новый парк или сквер для прогулок. Надо было всего лишь идти не в привычном направлении, а свернуть на незнакомую улицу. Однажды, ещё до снегопадов, Нуров довольно далеко ушагал от метро – и очутился в хорошо обустроенном и явно любимом местными жителями парчике. Тот протянулся вдоль русла очередной московской речки с ласковым именем – и на каждой скамейке кто-то сидел, и Аркадий, присмотревшись, к удивлению своему понял, что на скамейках сидит он сам в разные годы свои жизни. Вот он – малыш с салазками (господи, салазки-то откуда выехали?), канючит, чтобы мама покатала его, а мама – румяная! – вместо этого хохочет в ответ шуткам какого-то господина в модной дублёнке с витыми шнурами по подолу. Вот он школьник, захваченный в плен пубертатом, по пути домой сладострастно обдумывает самоубийство, поскольку Вика Н. его всё равно никогда не полюбит (лицо Вики Н. он не мог бы сейчас вспомнить даже под угрозой реального убийства, даже в том, что фамилия её начиналась на Н., уверенности не было). Вот он первокурсник института кино, мечтающий написать сценарий великого фильма, и снять его, и сняться в нём, всё сразу, и никаких сомнений, что это сбудется (не сбылось). Вот они с Перским спорят о каком-то источнике. Вот они с Русуданой, влюблённые, держатся за руки, и целый мир вокруг – лишь рама для их счастья. Вон на той скамейке – Руся и годовалый Денис, такой сосредоточенный, с таким вниманием разглядывающий грязный сугробик, ощетинившийся окурками. А вон там Нуров даёт интервью глазастой дамочке с модным диктофоном – Эльзе Кусочек, и рядом с ними сидит Софья – в ожидании выхода. Последняя скамейка была занята дряхлым Нуровым, давно похоронившим все свои творческие надежды под кустом акации и размышлявшим по большей части о том, почему в детстве ему так и не удавалось смастерить из стручка этой самой акации действующую свистульку?.. Другие мальчики делали это с лёгкостью…

Он помотал головой, и видения исчезли – люди на скамейках стали просто людьми. Сегодня Нуров с улыбкой вспомнил тот странный, хотя и приятный для любого мужчины морок (заселил если не целый мир, то целый парк своими клонами!) – но всё-таки пошёл в другую сторону, в сторону предполагаемого скверика. Снег шёл всё гуще, наверху явно решили не экономить ресурс – и ухнуть на Москву месячную норму разом. Под ногами приятно хрустело, как будто секли капусту. Воздух стал свежим и слегка припахивал рыбой – тоже свежей.

– Боже, так это правда! – раздался за его спиной женский голос. Мучительно знакомые, восторженно-панические интонации. Нуров повернулся – увидел могутную фигуру и запотевшие то ли от мороза, то ли от радости очки. Вера.

Долго же она его искала…

Если вы мало-мальски известны, при каждом из вас состоит штатная фанатка, поклонница, решившая посвятить вам свою жизнь и совершенно не интересующаяся тем, как вы к этому относитесь. Ей, фанатке Вере, – без разницы. Вы сами ей, по большому счёту, тоже без разницы, она любит то, что вы делаете, – и любит так старательно, так страстно, что временами вы начинаете чувствовать свою вину перед Верой за то, что не пишете книги так часто, как хотелось бы ей. У Веры упругая память и фантастическая скорость чтения, она живёт вашими текстами, она питается ими, она интерпретирует их вернее критиков и точнее – самого автора. Вера всегда настороже, она в любой момент спускает с поводка любимую тройку бешеных псов – уверенность в вашем таланте, ненависть ко всем, кто его не признаёт, и умение отыскивать вас повсюду, как бы ловко вы ни прятались.

Бежать было поздно, да и некуда, да и незачем. От Веры всегда было больше пользы, чем вреда. И она никогда ничего не требовала от Аркадия и ни на что не рассчитывала.

Глядя, как она пробирается к нему по узкой тропинке между сугробами, Нуров думал о том, что не было в Москве ни одной библиотеки, ни одного книжного магазина, ни одного «закрытого» клуба, куда не проникла бы Вера. Она всегда садилась в первый ряд, её гигантская грудь, пугавшая юношей, распирала тонкую кофточку, её очки победно сверкали, а густо намазанный вишнёвой помадой рот с трудом удерживал заготовленные вопросы к писателю… Вера ездила за Нуровым по всем фестивалям, он встречал её даже за границей – во Франкфурте, во всяком случае, она точно была (когда он сам ещё бывал во Франкфурте). Она всегда подходила подписать к нему книгу последней – когда любители рассеивались и наставало время профессиональных фанатов. У Аркадия были и другие, мерцающие – в основном историки, многие из них превращались с годами из фанатов во врагов, потому что их не устраивала нуровская концепция, потому что они были