Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева

– Да что вы, Аркадий Иванович! – расстроилась Пистис, вновь возвращаясь к себе прежней. – У меня и в мыслях не было ничего такого, моё чувство к вам бескорыстно и созидательно! Расскажите лучше о пьесе. Вы уже знаете, кто её поставит?

– Не знаю, понятия не имею. Поставят… на полку поставят, наверное! В угол поставят.

Пистис смотрела на него с недоумением. Он и сам не понимал, отчего вдруг так занервничал. Может, оттого, что ощутил вдруг свою ответственность перед этой немолодой женщиной, отчаянно влюблённой в его книги? В конце концов, разве не от фанатов и поклонников зависит, что, как и сколько мы пишем?..

– Я показывал пьесу моей соседке, Веронике. Она переводчик. Хороший переводчик. И ещё текст отправили одному влиятельному человеку, – сказал он уже спокойным голосом. – Послушаем, что он скажет. Отправили под псевдонимом.

– Конечно, – кивнула Пистис. – После «Анабасиса»…

Нуров вздрогнул, поднял взгляд на Веру, но в глазах её не было ни издёвки, ни жалости, лишь понимание.

– А я ещё хотела спросить, зачем вы извинились в газете перед этой девушкой? – спросила она вдруг.

– Какой девушкой? – Аркадий, в противовес ей, был сплошное непонимание.

Пистис достала из сумки телефон – модную и дорогую книжку-раскладушку, которой даже у Руси не было. Умело потыкала в экран толстоватыми и явно больными пальцами.

– Вот.

В статье, вызванной Пистис из вечности, говорилось о том, как Аркадий сожалеет о том, что обидел когда-то «в другой жизни» Лизу Андрееву, и как искренне он просит у неё за это прощения. Фотографию к материалу подобрали соответствующую – портрет Нурова с двумя подбородками и заискивающим взглядом. И рядом с ним, коллажиком – почти хорошенькая Лиза с чёлкой до бровей.

– Ну раз уж я это сделал, – он подчеркнул слово «я», – значит, это было кому-то очень нужно.

Звук, который раздался сразу после его слов, мог быть бурчанием кофеварки, но нет – это бурчало в животе голодной Пистис. Нуров наконец догадался, что нужно сделать, – и, извинившись, отчалил в уборную. Когда он вернулся к столику, тарелка и чашка Пистис были пустыми, а сама она с удовольствием облизывалась. После этого Нуров оплатил счёт, помог Пистис упаковаться в пуховик, перепутав его для начала со своим, и вывел фанатку из «Ритуала» в метель. Он спустился вместе с ней в метро, посадил в поезд – и, оглянувшись, увидел через окно, с какой грустью Пистис смотрит ему вслед.

В писательской резиденции города Олот, что в Каталонии, по соседству с Нуровым обитал не слишком общительный парень по имени Дан – драматург из Амстердама. Было это лет десять назад. Нуров слегка завидовал Дану, ведь тот, как все голландцы, идеально говорил по-английски. Русский писатель, принятый в Олот ради экзотики, «спикал» еле-еле – и видел, как мучительно вслушиваются в его невнятные слова собеседники. Точнее, собеседницы, ведь кроме Дана и Нурова в резиденции тогда гостили исключительно дамы – поэтесса из Буркина-Фасо, романистка из Австралии и две местные переводчицы. Все, разумеется, с чудесным английским, а буркинийка ещё и с французским, а две местных, разумеется, с испанским помимо каталанского… Дамочки были, как на подбор, весьма привлекательны, хоть и не юны – на месте голландца Нуров непременно закрутил бы роман, но Дан упорно держался поближе к русскому, хоть и понимал меньше половины из того, что тот говорит (а впрочем, драматургам не привыкать додумывать реплики своих героев). Сначала Нуров решил, что Дан – жжжжжжжжжжж, но оказалось, что совсем даже нет. Во время экскурсии к вулканам, которых в Олоте – полным-полно («Одни горы рождают мышей, а другие – вулканы», заметил однажды Талейран), Дан сказал Нурову, что «у мужского общения другая динамика» и что он всегда страшно мучается, когда ему приходится быть исключительно среди женщин.

Тогда Нуров этого решительно не понимал. (Вначале, кстати, он в принципе не понимал, о чём толкует синеглазый голландец, и только при помощи специального приложения-переводчика из телефона Дана разобрался, в чём дело.) Ему-то с детства нравилось быть среди женщин – от них хорошо пахло, они не пугали и, более того, кидались на его защиту как тигрицы. С женщинами не нужно было драться, отстаивая свою мужественность, не требовалось сквернословить, пить неприятные на вкус напитки и рисковать шкурой. Мать Нурова, его бабушка, первая, вторая и так далее учительницы, его руководительница диплома, его издатель, Руся, Софья – все они до недавнего времени были на его стороне, все интересовались им и только им – а с мужчинами было необходимо соперничать, что-то без конца доказывать, кого-то убеждать… Даже с наставником Перским они поначалу ментально воевали и вообще долго привыкали друг к другу. Мужские отношения не то чтобы угнетали Нурова, скорее вгоняли его в дурную скуку, из которой сложно найти выход. Впрочем, прожив основную часть жизни среди женщин, научившись виртуозно понимать и чувствовать их, он не мог преодолеть последний барьер, важный ему как писателю. Все его женские персонажи действовали по-мужски, им не хватало чего-то главного, чтобы ожить – и воспарить из выдумки в реальный мир… На письме он был бî́льшим мужчиной, чем в жизни.

Хотя вот в «Духоте», думал Нуров, у меня, похоже, что-то получилось. Изобилие женских персонажей, продолжал думать он, пиная камушек по аллее, вызвано не только тем, что и сейчас вокруг меня – одни женщины: Руся с её жуткими сестричками, полумифическая Софья, канувшая куда-то Вероника, и Пистис, и Лиза Андреева, и Ира Косова – да что там, даже кошка, скрывавшаяся в недрах квартиры, не была котом. Я вроде бы дозрел до того, чтобы высказаться от лица женщины – и не выглядеть при этом смешным, как Антагоньева, у которой все персонажи-мужики выражались жеманно и действовали бессмысленно…

В Олоте динамику мужского общения Нуров не ценил – но на свой лад помог тогда Дану. Когда они были в резиденции, в Амстердаме вышла крайне оскорбительная рецензия на пьесу голландца, и тот впал в жесточайшую депрессию и на все расспросы отвечал только одно – «бэд ревью» поставило крест на моей карьере и на мне заодно.

– Не надо переоценивать критику! – сказал Нуров своему телефону, в котором тоже теперь было приложение-переводчик. – Вот у нас в России есть такая Эльза Кусочек – ни одной книжки до конца не прочитала, зато у неё миллион подписчиков. Есть ещё Алишер Петровский – он пишет только о книгах, которые ему не