Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева
Вера была полностью лишена творческих амбиций, она служила таланту Нурова бессмысленно и бескорыстно – и со временем он привык к ней, он даже стал поглядывать на неё во время выступлений, сверяя сказанное с её лицом. Если Вера поджимала губы, он, скорее всего, был неточен в дате, если поднимала бровь – нёс заведомую чушь, если начинала разглядывать свои ногти – пора было переходить к вопросам. Вопросы она задавала всегда по делу и не имела даже намёка на чувство юмора, что всякий раз заново умиляло и Нурова, и Русудану. За глаза они звали её Пистис – так звучало имя Вера в оригинале по-гречески (Πίστις). Это им рассказывал в своё время Анастасий, и он же сказал: непонятно, почему «Веру» перевели на русский – и Надежду-Эльпис (Ἐλπίς), и Любовь-Агапэ (Ἀγάπη) тоже перевели, а вот София (Σοφία), она и на русском – София.
– Зачем вам это? – спросила Пистис, обводя коротенькой ручкой (у таких крупных женщин часто короткие ручки) сквер и разумея в виду, скорее всего, целые Выселки.
– Здравствуйте, Вера. Какая птичка вам напела, что я здесь, даже спрашивать не буду.
– Я вас ищу уже месяц по всему району, – жалобно сказала Пистис, протирая очки. Глаза у неё были бледные, бедные, без ресниц – как будто голые. Аркадий отвёл от них взгляд, ожидая, пока очки вернутся на своё место. – Я стояла у метро, как человек-бутерброд, я показывала ваши фото в кофейнях, я даже с имамом познакомилась!
– И как? – заинтересовался Нуров.
– Что как?
– Как имам?
– А! Юморите, понятно. Зачем же вы ушли с радаров, Аркадий Иванович? У вас творческий кризис? Я могу чем-то помочь? Что такое должно было случиться, чтобы вы поменяли бульвары на Выселки?
– Вера, Вера, – рассмеялся Аркадий. – Столько вопросов, и я ни на один из них не знаю ответа.
Она насупилась. Очки снова покрылись защитной моросью мелких капелек.
– Пойдёмте, холодно стоять. Хотите кофе?
Пистис смотрела на него открыв рот, намазанный такой знакомой вишнёвой помадой. Он впервые пригласил её куда-то! Он впервые всерьёз заговорил с ней о чём-то кроме книг! Заметил в ней женщину?.. А что? Они ровесники, уж ей ли не знать. И если правду говорят о его разводе с той трясогузкой из театра… Пистис повела плечами, тяжёлая грудь напряглась, как бы прицеливаясь, а наивный Аркадий, ослеплённый человеколюбием, даже не подозревал о том, что расстановка сил изменилась в секунду – и вместо верной фанатки перед ним стояла одинокая и смертельно влюблённая женщина, уже ступившая на перрон станции «Климакс» (образцовая зрительница Того Самого Театра, сказала бы с ухмылкой Русудана)… Пистис уверенно повела за собой Нурова в какой-то переулок, и всего через три минуты они уже топтались на пороге безумно дорогого для Выселок кафе «Ритуал», название которого невероятно смешило Русю.
Маргинальное в массе своей население Выселок каким-то поразительным образом менялось на пути к «Ритуалу» – возможно, оно просто ударялось о землю, как в сказке, перевоплощаясь в стильную творческую интеллигенцию, уместную, скорее, на бульварах. Губастые блондинки потягивали бесцветный чай, а их спутники в маньяческих очках выглядывали из-за лэптопов и снова ныряли в сеть. Маленькие воспитанные собачки пили воду из стильных мисок… Куда все эти сливки Выселок девались на выходе из «Ритуала», оставалось загадкой, достойной отдельного осмысления. Не могли же они приезжать в кафе «Ритуал» откуда-то из центра – пусть даже здешний кофе справедливо славился на всю округу?
– Что вы будете, Вера? – вежливо спросил Нуров, после того как они оба довольно неловко разоблачились, избавившись от громоздких курток. На фанатке обнаружился хорошо знакомый полосатый джемпер, растянутый у горла и, судя по всему, любимый. Она с достоинством поправила шерстяную юбку и сказала:
– Доверяю вашему выбору.
Нуров растерялся. Ему нужные были конкретные указания, и Руся, и Софья, и другие дамы, делившие с ним быт раньше, всегда чётко знали, чего хотят, – и не заставляли его мучиться в догадках. А здесь, ну надо же! Однако… Что ж, многие любят капучино – вот он и заказал две чашки, и официантка принесла заказ очень быстро.
– Может, десерт? – опомнился Нуров, поневоле сфокусировав взгляд на гигантской груди фанатки – и тут же с испугом отвёл его в сторону. Не хватало ещё, чтобы она подумала… Но по лицу Веры, порозовевшему в тепле, нельзя было угадать её мыслей.
– Спасибо, я бы съела пирожное. Любое!
Он махнул официантке, и та притащила кусок «красного бархата», любимого тортика Русуданы.
– Какой яркий! – восторженно сказала Пистис, и Нуров вдруг почувствовал болезненную жалость к ней, не ходившей, видимо, по кофейням и экономившей на всём, чтобы покупать его, Нурова, бездарные книжки.
– Над чем вы сейчас работаете? – спросила Вера, так и не решаясь попробовать яркий торт и макнуть губы в капучино.
– Я? Работаю? А! Вы об этом… Я написал пьесу.
На лице Пистис отразились печаль и разочарование, чего было больше, Нуров сказать затруднился бы.
– О чём же?
– Ох, Вера, вы такие вопросы задаёте… А давайте вы мне расскажете о себе? Чем вы занимаетесь в свободное… муээээ… время?
Она дёрнула полным, как бы подбитым ватой плечом.
– Читаю. И перечитываю.
– А у вас есть близкие?
Пистис нахмурилась.
– Мой муж умер.
– Сожалею!
– Да ладно. Это было сто лет назад. Есть взрослая дочь, но мы не общаемся. У неё манера винить во всём родителей – во всех своих неудачах… Я даже не знаю, где она сейчас и кем работает, если работает… Мы уже лет пять не говорили с ней. А ведь я так любила её, когда она была ребёнком! Я столько вложила в неё – и вот что имею, так сказать, на выходе… Помните, в ваших «Фениксах» есть такой персонаж – Лю Мин? Да что я несу такое, конечно, помните.
Аркадий кивал, не зная, куда деться и проклиная свой добродушный настрой, от которого не осталось и следа.
– Ваш Лю Мин говорит, как милосердна жизнь, как милосердно, что ты заранее не знаешь своей судьбы… Когда я прочла эти строки, я отдала вам своё сердце, Аркадий Иванович!
Она