Все ангелы живут здесь - Анатолий Григорьевич Малкин

— Вы красивый, Илечка.

— Красивая вы, Санночка. А я нормальный.

— Так меня мама зовет. Как вы догадались, что мое отчество — Александровна?

— Я тебя люблю.

Она опустила глаза и тяжело вздохнула:

— Вы не меня любите, а ее.

— Кого?

— Машу.

— Откуда ты знаешь про нее?

— Вы знаете откуда.

— И что теперь?

— Они ждут.

Андрей Ильич переполз к ней через несуразно большую, почему-то круглую кровать и молча положил голову на плечо. Она обняла его крепко и прижала к себе, покачивая, как маленького.

— Почему ты с ними?

— Мама больна очень.

— Это можно решить по-другому.

— У меня не получилось.

— И что теперь?

— Там не только это. Я была с ним. Долго. Он отец моей дочки, и она у него, пока я не сделаю. То, что велено.

— Я могу помочь?

— Не сможете.

— Почему?

— Вы им не нужны.

— Когда ты, Санночка, должна выйти?

— К вечеру.

— Тогда давай обедать.

— Вы сумасшедший.

— Я тебя люблю.

Они кинулись звонить в рум-сервис и, выдергивая друг у друга меню, наперебой заказали много всего — и рыбы, и мяса, и еще фруктов и сыра, мороженого, и, конечно, она попросила шампанского. Он заказал бутылку самого знаменитого и самого дорогого. Пока заказ готовили, Андрей Ильич отправился в душ, а она, конечно, полезла к нему, облепленному пеной, и они, словно в первый раз, устремились друг в друга и так увлеклись, что долго не слышали звонков в дверь.

Когда он выпроводил посыльного, ошарашенного щедрыми чаевыми и понимающе улыбающегося, она возникла в дверях ванной, с уложенной каким-то чудом прической, в туфлях на высоченном каблуке и длинном голубом шелковом платье, которое просвечивало насквозь, и было видно, что его надели на голое тело. Он в одной рубашке и носках снова полез к ней, но она высокомерно отодвинула его в сторону и отправила разыскивать штаны от костюма и ботинки, громко обвиняя его в том, что он копуша и ленивец и одевается долго, как женщина. Потом они обнявшись стояли в коридоре у зеркала, молча разглядывая в нем тех, кто никогда не должен был бы расставаться и которые, как положено, должны были умереть в один день и час.

— А ничего мы смотримся вместе?

— Мне нравится вот этот, справа.

— Ту, что слева, искал всю жизнь.

— Неужели правда?

— А мне сейчас врать-то зачем? День и год моего рождения помнишь?

— Да.

— Это код на сейфе. Там картина и детектор.

— Зачем ты это делаешь?

— Люблю. Пойдем шампанское пить.

— Не хочу — мне тебя достаточно.

— А я буду! И не реви, пожалуйста, — глаза будут красными, а я с кроликами в постель не ложусь.

— Да кто тебе постель обещал?

— Вот при этих, в зеркале, и пообещай — они свидетелями будут.

— Ты все-таки сумасшедший.

Потом они пировали за празднично сервированном столом с положенным набором блестящего металла, салфеток и бокалов.

Потом она потянула его на кровать, и там началось что-то отчаянное. Она словно хотела запомнить его всего, до последней черточки, и сама открывалась ему почти до самоуничтожения. На губах его все явственнее ощущался привкус горечи, и он понимал, что прощается с ней навсегда.

Потом он ушел в ванную комнату, чтобы не мешать ей, а когда вернулся, она была уже одета и готова уйти.

— Уже?

— Уже.

— Пора?

— Пора.

— Пусть у тебя все получится.

— Не в этой жизни.

— Ну что, на посошок?

— Давай.

Бутылку шампанского он поменял сразу, как только она ушла в ванную. Он знал, как должен действовать препарат, которым его хотели отравить, поэтому, подыгрывая ей, начал жаловаться:

— Что-то мне нехорошо, слабость какая-то в теле, с любовью надо бы поосторожнее, особенно после бессонной ночи, а может, и выпил лишнего чуток? Санночка, извини, я сейчас, быстренько, только полежу немножко, ладно? — Он чмокнул ее в щеку, подивившись, какой холодной может быть ее кожа, и закрыл глаза.

Препарат, который Андрей Ильич принял, действовал не более часа — правда, он не знал, на сколько это время уменьшится из-за шампанского — бокал ему пришлось выпить.

Он знал, что вначале онемеют руки, потом ноги словно одеревенеют, но когда сердце вдруг начало останавливаться — ему по-настоящему стало жутко. Причем все это время он был в сознании.

Потом его шея ослабела и голова начала медленно сползать с подушки. Лена отскочила на середину комнаты и запричитала глухим, захлебывающимся шепотом, как это делают в деревнях русские бабы:

— Ой, ты прости меня, прости! Мой хороший, ой! Любишь ты не меня, я знаю. Они меня заставили стать Машей. Мне и операцию сделали, чтобы я стала совсем похожей. Но я не потому, но так получилось. Без меня погибнут два человека. Прости меня, пожалуйста.

Потом начала звонить лихорадочно, мешая итальянские слова с английскими и русскими:

— Signoro, please, помогите, ailuto, mia man very sick, mia potrebbe aiutare? Я звоню из lalbergo «amaranta», самеra three-one-five, yes! Please, help him! Forty years, no more. Пожалуйста, помогите срочно, он почти не дышит уже.

Ой, как это страшно! Что же я за чудовище такое? Прости меня, милый, все, все, все, больше не могу.

Она выскочила из комнаты в коридор, хлопнула дверцей сейфа и исчезла за входной дверью.

Минут через десять дверь номера открылась и внутрь проскользнул посыльный, который приносил им заказ. Он подошел к кровати, посмотрел на Андрея Ильича и тихо сказал в телефон:

— По-моему, он готов. Нет, на кровати. Не шевелится. Сейчас. — Он дотронулся до руки Андрея Ильича. — Холодная. Пульса нет. Да, я уверен. Какая «Скорая»? Вот дура! — И, забрав бутылку шампанского, исчез за дверью.

Ей сейчас было хуже всех, но помочь ей Андрей Ильич уже никак не мог. Он должен был пропасть, раствориться, исчезнуть для охотников. Но пока он не мог даже шевельнуться.

Скрипнула смежная дверь, и из соседнего номера в красочной полицейской форме и лихой, украшенной сверкающей кокардой фуражке появился сердитый Ангел:

— Внизу уже собрался целый полк шпионского спецназа, а ты, по моим расчетам, сможешь двигаться только через пятнадцать минут. Терпеть не могу таскать на себе мертвецов.

— И крикнул громко:

— Pronto!

Дверь номера распахнулась, и внутрь вошла бригада «Скорой помощи» — все, как на подбор, стокилограммовые ребята, в зеленых медицинских халатах и с докторскими сумками через плечо. Быстро переложив Андрея Ильича на каталку, они стремительно доставили его в лифт, потом свезли на улицу, где их ждала машина «Скорой помощи».

Когда открылось тонированное стекло,