На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин

— Цыплят по осени считают. Когда выберут, тогда и поздравляй.

— Эти шуточки, Васильевич, ты брось! — еще с порога пропел, открыв дверь Макар Иванович. — Хочешь, не хочешь, а с тебя причитается. Неужто я затем в такую даль тащился, чтоб порожняком уйти? Дудки, Васильевич! Мы с Ванюхой как узнали — врубили до полного и без всякой прокладки сюда! Только у крыльца определились!.. Видал, как я теперь кораблевождение знаю? Ты, Антон Петрович, учти это и ставь мне пятерку. Ишь, и прокладку курса, и определение места — все к слову приплел!

— Неделю зубрил, а за две минуты выпалил, — пробормотал Спирин. Он уже разделся и теперь, приглаживая обеими руками непокорные волосы, шел к столу.

— Тебе завидно? Хоть в неделю, а выучил! — звонко, заливисто смеялся Беспалых. — Придет ко мне на пароход молодой штурман, начнет разговорчики разные, а я его ошарашу девиацией по лбу, и нет ваших!

Петр Васильевич, улыбаясь, смотрел на дружков. Рады были им и Мария Герасимовна с Антоном Петровичем. Мария Герасимовна быстро поставила на стол еще две тарелки, а Антон Петрович притащил из кухни табуретки.

— Ты, Васильевич, не слушай этого балаболку, — сказал, садясь, Спирин.

— Почему не слушать? Человек я или балалайка?! Полагается поздравить? Полагается. Могарыч? Само собой!

— Ну, Макарка, — беззлобно сказал Петр Васильевич, — какой год гляжу на тебя и все удивляюсь. Послушать тебя — только и заботы, что водка.

— Ну и что? Зачем добру пропадать? Я не куплю, ты пройдешь мимо, другие отвернутся, и что тогда с планом получится? У торгашей тоже план…

— Не болтай, — перебил Спирин и так глянул на дружка, что тот обиженно поджал губы и замолчал. — Мы по делу к вам. Правда, несуразно, вдруг надумали, да сойдет. Люди свои.

— Ты, Ваня, дело пока оставь. Бери-ка ложку и наваливайся, — сказал Петр Васильевич.

Обедали молча, сосредоточенно, и четыре ложки так дружно скребли тарелки, что Мария Герасимовна в душе уже не однажды воздала хвалу себе за то, что сегодня приготовила обед на два дня. Правда, от него не осталось ничего и для кошки, но лучше сварить новый, чем ловить косые взгляды мужа и видеть подергивание его бровей.

— Ну, вот, теперь, кажись, сыт, — сказал Макар Иванович, отодвигая тарелку и закуривая. — Сейчас бы и стопочка не пошла…

— И не пойдет. Не поставлю, — благодушно ответил Петр Васильевич. — Голодной куме все одно на уме. Ведь губит она, проклятая, надо за ум взяться, а ты…

— Что я? Как люди, так и я.

— Врешь. Шалопаем ты стал из-за нее.

— Чего? Шалопаем? Да и слова такого нет!

— Для тебя нашлось и подходит. Человек, как человек, а выпьешь — хоть трава не расти. Сразу у тебя интерес к жизни пропадает.

— Ты, Петр, случайно в попы не постригся? Проповеди…

— Дело говорит, — прогудел Спирин. — Болит за тебя душа, вот и высказывается…

— Точно. Знаешь, Макар, когда я тебя по-настоящему любил и уважал? В годы войны. Сам горел ты тогда, и дело горело у тебя в руках. Чай, ни одного порожнего рейса не сделал? Часа простоя не было? А теперь — раскис, обмяк.

— Так время-то тогда какое было? Подстегивало оно.

— Сейчас не подстегивает? Сам знаешь — вот как хлещет! Да и у тебя вроде вспышек что-то бывает. Возьмешься горячо, рванешь, а вскоре давление, видать, опять падает, — продолжал Петр Васильевич.

Макар Иванович старался казаться равнодушным, но глаза его стыдливо метались по лицам сидевших за столом, по углам комнаты. Помидорообразные щеки побагровели и временами вздрагивали. Антон Петрович, отодвинувшись от стола в тень, наблюдал за дружками. Любил и уважал он их. Суровой, бурной была их жизнь, но дружбу, зародившуюся в мальчишеские годы, они пронесли сквозь все испытания, сохранили и укрепили. Часто они спорили. Доходило и до ссор. Но мирились быстро. Чаще всего доставалось Макару Ивановичу. После получения известия о том, что оба сына его пали смертью храбрых, стал он попивать. Особых «художеств» за ним не числилось, пьяным его никто не видал, а следовательно, не было и повода для бесед с начальством, но старые друзья замечали, что именно при выпивках он становился мягким, покладистым, сговорчивым и начинал работать спустя рукава. Тогда-то друзья и нападали на него.

— Водкой, Макар, сынов не вернешь, а светлую память о них замараешь, — словно обрубил Спирин. — Въестся она в тебя — волком завоешь, да поздновато будет.

— Хватит, Иван. Пускай передохнет малость. Словом его не проберешь за раз… Зачем пожаловали?

Дипломатический ход отца тоже ясен: Макар Иванович от стыда уже раскис, распустился, и чтобы переменить тему, отец задал этот вопрос. Беспалых, стараясь делать это незаметно, достал носовой платок, вытер им лицо и высморкался.

Спирин пристально посмотрел на Макара Ивановича, кашлянул в кулак и сказал:

— А мы, Васильевич, к тебе вроде бы делегатами… Говорят, что задумал ты целый плотище спустить… Свой рекорд побить хочешь…

— Откуда это известно стало? — нахмурившись и покосившись на Антона Петровича, спросил Петр Васильевич.

— В том-то и беда, что не от тебя, — блюдечко, которое Спирин держал в руках, чуть не выскользнуло из пальцев, он осторожно поставил его на стол. — В одиночку тянешь…

— Сам выдумал, сам и выполню? — вставил свое слово и Макар Иванович.

Этого Петр Васильевич стерпеть не мог. Мало того, что его мысли узнали, так подавай им и остальное! Его лицо побагровело, и, стукнув кулаком по столу, он крикнул:

— Макар!

— Что Макар? — ощетинился Беспалых и навалился грудью на стол, подался вперед, словно приготовился драться. — Когда на меня наседали, я помалкивал в тряпочку, отмаргивался, а коснулись тебя — не нравится?

Петр Васильевич склонил голову и засопел, глядя на свои большие руки.

— Ладно, Макар. Давай собираться, — сказал Спирин.

— Никуда я не пойду, пока этот ирод слова путного не скажет!

— Тогда ночевать придется, — усмехнулся Спирин. — Ишь, попала ему вожжа под хвост, пока не отойдет — лучше не разговаривай.

— А мне что? И заночую!.. Мария Герасимовна, не приютишь до утра? Хотели договориться с этим чертушкой полюбовно, да нешто с ним так можно? Упрям!.. Говорят, что он