На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
— Навыдумывали разных коллективных питаний, а о настоящей посуде и не позаботились. Вот и возись тут, как каторжная, с этими плошками!
Наталья Ивановна в сердцах так двинула один из котелков, что на плиту выплеснулся суп и облачко пара взметнулось вверх.
— Ох, самый навар сплеснула!
Петр Васильевич притворился равнодушным и сказал как бы между прочим:
— Если трудно, то заменим.
— А другой легче будет? Вам бы только назначать да снимать! Ру-ко-во-ди-те-ли! Лучше пока хоть халат дай! Или, думаешь, я вечно буду по ночам передник стирать? Вот плюну на все и стану ходить в грязном! Тогда небось сразу спохватитесь и забегаете! А как же иначе? Вам все укажи, да подтолкни, да подскажи!
Все это Наталья Васильевна высказала, не переставая суетиться у плиты. Петр Васильевич прекрасно знал ее способность говорить, не слушая собеседника, поэтому ответил, отходя:
— Выпишу, выпишу! — и уже матросам гораздо тише: — Чуете? Вот это критика!
К вечеру прошли Осу, и на палубе стало людно. Здесь стояли все свободные от вахты. Даже Наталья Ивановна вышла из кухни.
— А ну, расчищай проход! — крикнула она. — Мне и взглянуть надо, и обед ждать не будет!
Еще один поворот реки — и показался крутой, заросший лесом обрыв. Прямо перед пароходом зеленеют острова, а немного влево уходит сверкающий на солнце широкий рукав Камы. Кажется, что нужно идти туда, но это ловушка. Настоящий проход жмется у самого правого берега. Его сейчас не видно, но «Настойчивый», дав гудки предупредил о своем приближении. В воложке не разойтись двум даже простым пароходам, и порядок движения в ней регулируют специальные посты. Они и дают разрешение судам на проход опасного участка. Взгляды всех впились в сигнальную мачту.
Грибков невольно еще раз оглянулся на плот. Он тянулся сзади парохода огромным желтым шлейфом. Запахом смолистых бревен пропитан пароход и весь воздух вокруг него. На плоту все в порядке.
— Ну и громадина! — невольно вырвалось у Гены.
Антон Петрович покосился на него и нахмурился. Гена понял, что сейчас не время для лирических излияний. С палубы кто-то радостно крикнул:
— Пускают!
На сигнальной мачте поплыли вверх цилиндр и конус. Воложка свободна!
Петр Васильевич вышел на крыло мостика и, встав у переговорной трубы, осмотрелся. Все стоят на своих местах: Антон на другом крыле, у штурвала Грибкова сменил штатный матрос, под арками никого нет.
— Входим! — предупредил Петр Васильевич механика, склоняясь над переговорной трубой.
— Есть, входим! — глухо прозвучал ответ.
Миновав выступ яра, «Настойчивый» свернул к правому берегу. Здесь нет ветра. Лесистые берега отражаются в зеркальной воде, и она кажется черной. Кружась, несутся водовороты к приверху острова. «Денежным» назвали его водники: много ценных грузов погибло на его вдающихся в реку песках.
Течение подхватило плот и понесло его к выступающим из воды пескам. Плот изогнулся наподобие лука, стал под углом к течению.
— Добавь! — бросил Петр Васильевич в переговорную трубу.
— Есть! — донеслось в ответ.
Пена вылетает из-под колес, а плот все идет и идет к острову, словно сам он железный и магнит тянет его туда.
Петр Васильевич стискивает зубами мундштук трубки. «Неужели не учел чего?» — думает он и косится на старшего сына. Тот замер на своем крыле и внешне спокоен. И вот плот, словно нехотя, отошел в сторону. Петр Васильевич облегченно вздохнул. Антон Петрович расстегнул воротник кителя. А на палубе, впившись глазами в плот, стояли люди. Общий вздох облегчения вырвался у всех, когда последние бревна, сорвав только бакен, миновали опасный участок.
— Бери левее!
— Есть, левее!
Теперь опасность меньше, можно ослабить вниманье, в Петр Васильевич разжег свою трубку.
— Наталья Ивановна! Не у тебя там каша пригорела? — кричит, улыбаясь, Антон Петрович.
Среди команды мелькнул белый головной платок, и Наталья Ивановна скрылась в кухне.
Снова томительные минуты ожидания.
Поворот…
Поворот…
Еще поворот…
Снова поворот…
Последний поворот, и Кама выпрямилась, расширилась. Скорее бы туда, на простор, но плот держит, будто ему не хочется выходить из лабиринта.
Наконец и последняя пара бакенов осталась позади. Сразу стало легко, захотелось присесть и отдохнуть. Антон Петрович сдвинул фуражку на затылок, подошел к отцу, встал рядом и сжал его локоть. Петр Васильевич взглянул на него сияющими, радостными глазами и неожиданно строго крикнул:
— Грибков! Чего там прохлаждаешься? Давай на вахту!
Так же хорошо прошли и Раздорную воложку.
— Все, папаня? Проскочили? — спросил Антон Петрович, садясь рядом с отцом на диванчик.
— Цыплят по осени считают, — буркнул Петр Васильевич.
Ответил больше «для порядка». Он тоже считал, что расчет оправдал себя, и открыта зеленая улица для больших плотов. Конечно, поработать, подправить кое-что еще придется, будут еще трудности и в этом рейсе, но все это уже мелочи. Да и природа настраивала на лирический лад. Солнце расщедрилось, нещадно палило и лишь изредка заигрывало. Появится на небе белое облачко — оно спрячется за него на минуту, и сразу выглянет, словно спрашивая: «Не соскучились без меня?» Под его лучами распустились цветы, налились соками деревья, и молодая зелень тянется к голубому небу. Река спокойна. Ни одной морщинки!
А пароход плывет, плывет…
Вот медленно уходит назад гористый берег. Прижавшись друг к другу, неподвижно стоят желтые стрелы сосен. А немного подальше — белые стволы берез отражаются в воде, и кажется, что в ней растет второй еще более прекрасный лес. Словно не вода, а огромное сверкающее зеркало лежит между яркозелеными пойменными берегами и горами.
Но вот к березам, отражающимся в воде, подкрадывается первая волна, за ней другая, третья. Стволы в воде изогнулись, заколебались и заметались под ударами набежавших волн. Зашуршал прибрежный песок, плеснулась большая рыба, испуганная внезапным шумом.
Петр Васильевич замечает белый треугольник письма, торчащий у Антона из кармана кителя, хмурится и спрашивает:
— От нее? Шуры-муры заводишь?
Антон Петрович торопливо достает письмо, смотрит на него, узнает почерк Тани и бросает конверт под колесо.
— Забыл про него в горячке, — говорит