На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
Петр Васильевич доволен поступком сына, блаженно щурится и смотрит на реку. Точно, Макарушка шлепает. У него пароход всегда ходит немного скособочившись. Вон и он сам разгуливает по мостику.
— Не видишь, Грибков? Давай отмашку.
Гена дергает за проволоку, из свистка вырываются капли воды, потом пар и над горами плывет хрипловатый гудок. Грибков степенно выходит на крыло мостика и машет белым флагом. У него неторопливые движения, преисполненные чувством собственного достоинства. Над трубой встречного парохода взвилась белая струйка, и эхо радостно понесло по горам его басовитый голос.
— Согласился! Чует, что ему со своей баржонкой не время тягаться с нами! — ворчит Петр Васильевич.
Пароходы уже рядом. Еще немного, и снова расстанутся они. Макар Иванович с мегафоном в руке стоит на крыле мостика.
— Здорово, Васильевич! — кричит он. — С праздничком тебя! Пролез через самые трудные места — теперь до Волги шариком докатишься! Знать, не напрасно твоя Герасимовна с попами молебен отслужила за благополучное окончание рейса! Теперь и бог на твоей стороне! Действуй…
Улыбка сползла с лица Петра Васильевича. Не ослышался ли он? Какой молебен?.. Нет, не ослышался. Рядом стоит Антон бледный как мертвец.
— …Сегодня по селектору разговаривал! Подробно рассказали!..
Молебен… По селектору разговаривают о нем… Ну и позорище, Васильевич, на твою голову!.. Сам коммунист, сын коммунист и депутат, а старуха молебны закатывает! Как теперь в глаза людям смотреть?.. Петр Васильевич злобно скомкал фуражку, швырнул ее на палубу, и вдруг пароход осел на корму, ощутимо потерял скорость.
— Прихватили, — донесся из рубки запоздалый доклад Грибкова.
Петр Васильевич забыл про фуражку, молебен и Макара. В голове было одно: прозевал момент, и плот навалился на отмель.
— Лево руля! Самый полный вперед!
Вот тут-то и показал плот свой характер. «Настойчивый» повернулся к нему почти под прямым углом, колотил по воде плицами изо всех сил, а он неумолимо полз дальше, казалось, скрипел, трещал, и случилось неизбежное: связки не выдержали, лопнули, и по реке поплыли освобожденные бревна. С каждой минутой их становилось все больше и больше…
Быстро распространяются слухи по реке. Не успел еще Петр Васильевич довести до Чистополя изрядно потрепанный плот, на отмели еще белели бревна, а в поселке все уже знали о случившемся. Да оно и понятно: любая авария волнует водников, а тут сам Некрасов, больше двадцати лет не имевший аварий, посадил плот. Мария Герасимовна проплакала всю ночь. Но слезы не принесли желанного облегчения. На душе попрежнему было тоскливо, сумрачно. Удружила, называется… Давно уже она не задумывалась над тем, есть бог или нет. Усердной молельщицей она не была, но и окончательно связей с богом не порывала: а вдруг есть он? Если и пользы нет, то и вреда не будет от того, что висят иконы, и она несколько раз им поклонится. Впервые за столько лет пошла она в церковь, думала только о своих мужиках, желала им счастья, а получилось… Помогла, называется…
Мария Герасимовна ждала и боялась встречи с Петром Васильевичем и Антоном. Как-то взглянут они? Не случайно Сеня прибежал домой такой взволнованный, остановился у порога и выпалил дрожащим голосом:
— Жизни нет из-за твоих размалеванных досок. Как уснешь, все топором переколю!
Мария Герасимовна промолчала. Может, действительно, снять их?.. Трудно, ох, как трудно…
Петр Васильевич с Антоном появились дома ночью. Молча вошли, молча повесили фуражки, молча сели за стол. Ни одного слова, ни одного взгляда! Мария Герасимовна бесшумно накрыла на стол и достала из буфета заветный графинчик.
— А это зачем? — загремел Петр Васильевич. — С какой такой радости?.. Или в честь того, что завтра в пароходстве за аварию отчитываться будем? Или, может, освятила ее? Поможет?
И все. Больше ни слова. Выкурили по папироске и ушли в другую комнату. Уж лучше отругали бы, чем в молчанки играть.
— Твое окончательное решение, папаня? — слышит Мария Герасимовна сквозь тонкую стенку.
— Прежнее. Не снимут с капитанства — снова поведу!
— Правильно. Нельзя губить большое дело. Расчет был правильный…
— Долгогривого не учли!.. Чтоб черт их всех побрал вместе с молебнами!
— Ворон ворону глаз не выклюет.
— Ты к чему?
— Ни черт бога, ни бог черта никогда не заберет. Не житье им друг без дружки.
— Да-а-а… Жарко, Антон, завтра будет… Попотеем…
— Есть за что…
На другой день Мария Герасимовна не находила себе места. Воображение рисовало ей самый неприглядный конец этой истории. А как же иначе? Какое дело начальства до ее молебна? Ему факт нужен. Посадили плот? Посадили. А из-за жены или еще кого — сами разбирайтесь… Снимут Петра с парохода, что тогда будет?..
Вернулись мужики суровые, но спокойные. «Пронесло!» — с облегчением подумала Мария Герасимовна и подняла было руку, чтобы перекреститься, но так и замерла, услышав голос мужа:
— Чего улыбаешься? Опять, поди, молебен служить будешь? Служи! Одного позора мало — вали больше. Люди, а не твой бог, в беде помогают. Люди, а не он, доверяют мне пароход! Чуешь? Снова такой же плот поведу, а ты заруби себе на носу: хоть молебен заказывай, хоть анафеме предавай — доведем его с Антоном по назначению!
— Я, Петенька, хоть сейчас их выкину…
— Из сердца выкинь! Вот главное!
Часа полтора отец и сын отчитывали мать. Она была довольнешенька: пусть ругают, лишь бы не молчали. А утром, когда небо на востоке начало светлеть, они снова взяли свои чемоданчики.
— Ты, Маня, за огородом приглядывай. Куры огурцы начали поклевывать, — сказал на прощанье Петр Васильевич. Это было официальное и окончательное примирение.
Антон Петрович обнял мать и прошептал:
— А о случившемся подумай.
Она закивала головой и вытерла углом платка влажные глаза.
— Домой теперь когда заглянете?
— Не знаем. Сегодня примем новый плот и опять в рейс.
У трапа их встретили улыбающиеся вахтенные. Они ни о чем не спрашивали пришедших, и те тоже не спрашивали их: радостные, возбужденные глаза практикантов говорили красноречиво.
— А ну, по местам! — сказал Петр Васильевич, пытаясь скрыть охватившее его волнение.
Минут через пять