На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
— Сталинградская памятка… Ты не смотри, что видок у нас немного неказистый. За Сталинград и мы орден Красного Знамени получили.
Анна Ильинична и Ветров переглянулись. Как могли они упустить это! Ведь два парохода на всю Волгу и Каму в годы войны награждены орденами! Об этом говорить и говорить надо, а они забыли!..
Грибков теперь уже с уважением смотрел на пароход. Да разве и могло быть иначе? Здесь ходили те герои, которым он хотел подражать, здесь они сражались с врагами, здесь лилась их кровь…
Обе шлюпки готовы к гонкам и стоят у носа парохода, на палубе которого толпятся зрители. Ветров дает последние указания.
— Значит, идете вон до того бакена, там разворачиваетесь и финишируете здесь. Ясно?.. Внимание… Марш!
Не успели стихнуть звуки его голоса, а на шлюпках уже словно выросли мачты. Еще немного и, чуть накренившись, почти касаясь воды тугим парусом, шлюпки понеслись вперед. За их кормой потянулась цепочка быстрых водоворотов. Она становилась все короче, уже… Исчезла…
Шлюпки шли почти рядом. И вдруг у самого бакена Антон Петрович немного отклонился в сторону, и Серегин вырвался вперед.
— Шляпа! — не выдержал Петр Васильевич и даже плюнул от злости, позабыв, что стоит на мостике. — Теперь Серегина ты черта два достанешь!
Так же думал и Серегин, и многие зрители. Лишь Сенечка упрямо стоял на своем.
— Антон хитрый! — твердил он, перебегая от одной группы зрителей к другой.
И он оказался прав. Сначала никто не понял случившегося. Шлюпка Антона Петровича уклонилась еще немного в сторону, потом почти легла на борт и именно в это время обмяк, заполоскал по ветру парус второй шлюпки. Она потеряла ход, и быстрое течение потащило ее назад, подальше от бакена. А Антон Петрович уже там. Он переложил руль, перебросил парус на другой борт и летит к финишу. Теперь его не догнать!
Петр Васильевич самодовольно разгладил пальцем усы, смутился и со скучающим видом ушел в рубку, встал около штурвала.
— Что я вам говорил? — торжествовал Сеня. — Украл у них Антон ветер! Украл!
— Вот и в жизни так, — тихо сказал Ветров, наклоняясь к Анне Ильиничне. — Успокоится иной человек и не заметит, как его обгонят… Не заметит, как балластом станет…
— Вы про Коробочкина? — спросила Анна Ильинична. Ветров кивнул головой.
Наконец, шлюпки вернулись, и провожающие ушли с парохода. Петр Васильевич молодо взбежал на мостик и остановился, оглядывая речную гладь. Всю жизнь он провел на реке, а каждый раз волнует, молодит она его.
— Задний! — отрывисто бросил он в переговорную трубку. Со свистом вырвался пар, словно нехотя повернулись колеса, и между берегом и носом парохода появилась полоска воды. С каждой минутой она все ширилась, росла, и вот уже трудно различить лица провожающих. Стоящие у борта товарищи машут им фуражками, носовыми платками, а Сенечка даже девичьей косынкой, почему-то оказавшейся у него в руке.
— Стоп! Вперед до полного! — опять слышна команда Петра Васильевича.
Вода вокруг парохода клокочет, бурлит, а он мелко дрожит, будто не могут его машины осилить цепкую хватку воды. Борьба длится недолго: пароход развивает скорость и, вспарывая носом воду, выбрасывая ее через якорные клюзы на палубу, ходко идет вниз по реке. Уплывают назад знакомые дома, скверы… Вот и мост уже смутно виднеется в туманной дымке… Сзади — облако дыма над городом, а впереди — небосвод чист, прозрачен.
— Всем в кубрик! — командует Петр Васильевич, и учащиеся, взяв свое немногочисленное имущество, исчезают в темном тамбуре. Грибков спустился одним из первых. Ему не с кем было прощаться. Мать не приехала, а дядя последние недели ходит хмурый, пишет много писем и злобно ворчит. Только и понял Гена, что он ругал каких-то зажимщиков критики и грозился им еще испортить кровь.
Глава двадцать четвертая
Практика началась. Антон Петрович с отцом разделили всех практикантов по трем вахтам, и теперь у каждого из них появились свои заботы.
— Главное, Антон, чтобы они все поняли, почувствовали службу. Пусть и в машине масленщиком поработают, и палубу подраят, а не только у штурвала стоят да с отмашкой бегают, — сказал Петр Васильевич.
Хотя учебная программа и не предусматривала для будущих штурманов вахты в машинном отделении, Антон Петрович согласился с отцом. Что за смысл ставить к штурвалу сразу пять человек? Делать им будет нечего, ну и начнутся бесконечные перешептывания, зевки, а позднее и сон в укромном уголке. Только в одном не сошлись они с отцом.
— Я считаю, что к штурвалу надо поставить наиболее подготовленных, — сказал Антон Петрович.
— Отличников, что ли? — хитро прищурился Петр Васильевич и сам же ответил: — У доски на уроке легко управлять судном, а опытность… опытность в работе приобретается.
— Но ведь Семен…
— Что Семен? — перебил нетерпеливо Петр Васильевич. — Опять его к руководству причислять? А не ты ли еще зимой говорил мне, что у него есть эта слабость покомандовать! Нет, дудки! Пусть в масленщиках походит, а к штурвалу ты мне дай этого самого, — Петр Васильевич замялся, требовательно вытянул руку вперед и защелкал пальцами. — Ну того, с которым я разговаривал!
— Грибкова?
— Во-во! И в мою вахту. Парню еще многое понять надо.
И Грибков встал у штурвала, положил на него свои руки. Гене лестно было стоять здесь и сверху поглядывать на товарищей, протиравших металлическую палубу маслянистыми швабрами, укладывавших в аккуратные бухты тросы и измеряющих глубину полосатой наметкой. Он знал, что у штурвала он временно, потом поменяется с товарищами, но сейчас ему было приятно, а о дальнейшем он не задумывался. Словно новые горизонты он увидел с капитанского мостика. Пароход хорошо слушался руля и резво бежал к виднеющемуся вдали Ново-Ильинску. Грибкову казалось, что он за два часа уже постиг премудрость управления, и он, небрежно придерживая рукой штурвал, начал поглядывать на плывущие мимо берега. Петр Васильевич заметил это и вдруг спросил:
— Штурвальный! А свал воды на этом перекате куда?
Грибков вздрогнул, напряг память и не мог вспомнить.
— А ты на берега, на