ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)

Такое закрытие часто принимают за зрелость. Человек становится насмешливым, все заранее обесценивает, не верит чужим словам, раздражается на тех, кто еще способен радоваться. Ему кажется, что он просто ”смотрит на жизнь трезво”. Но трезвость не требует презрения. Видеть зло – не значит видеть зло во всех. Знать человеческую слабость – не значит перестать любить слабого...

И в этом, может быть, одна из самых тихих опасностей озлобления: человек постепенно перестает замечать, что изменился. Ему кажется, что мир стал хуже, хотя изменился, прежде всего, его взгляд.

.

– А что делать, когда человек уже увидел озлобление в себе?

.

– Для начала не лгать себе. И не требовать от себя сразу каких-то больших чувств.

Если человек увидел, что начинает всех мерить одним мерилом, пусть хотя бы остановится перед этим. Не говорить: ”Все такие”. Посмотреть на одного человека. Потом на другого. У каждого есть свое имя, своя история, своя мера слабости, своя вина, своя боль, которую мы не знаем.

...Милосердие начинается не с того, что человек внезапно начинает любить весь мир. Иногда оно начинается с отказа от одного несправедливого обобщения.

Священнику здесь особенно важно не стыдить человека за саму боль. Если человек пришел с озлоблением, не надо сразу говорить ему: ”Вы должны простить”, ”Вы должны любить”, ”Вы христианин, значит, не имеете права так чувствовать”. Так пастырь может только заставить человека спрятать то, что ему самому еще предстоит увидеть.

Лучше помочь ему различить: где память, где страх, где усталость, где обида, а где уже появилась привычка смотреть на другого без милости. Иногда достаточно спросить, что происходит с ним рядом с конкретным человеком. Что он чувствует, когда ребенок медлит, когда жена устала, когда старый человек нуждается в помощи, когда в храм приходит тот, кто кажется ему слабым или неразумным. Там часто и обнаруживается настоящее состояние сердца...

И тогда постепенно возвращается лицо. Не обязательно сразу доброе или близкое; достаточно увидеть, что перед тобой не функция, не помеха и не представитель какой-то группы, а живой человек, которого Бог также видит и знает.

Христос никогда не требует от нас назвать зло добром. Но и зло не получает права назвать всех людей одинаковыми. Перед Ним каждый человек остается человеком – и тот, кто силен, и тот, кто слаб, и тот, кто ошибается, и тот, кто нуждается в милости. Поэтому христианская твердость не должна превращаться в презрение, а память о пережитом – в разрешение причинять боль другим.

...Озлобление упрощает мир. Милосердие возвращает ему лица...

Наверное, поэтому слова апостола Павла стоят рядом с таким простым призывом: удалить от себя раздражение, ярость, злоречие, злобу. Не потому, что человек обязан стать мягким и беззащитным. А потому, что сердце, привыкшее к жестокости, однажды может перестать замечать, кого именно оно ранит.

.

Зосима, уже заканчивая разговор, заметил у монастырского храма старого прихожанина. Тот долго стоял на ступенях, держась рукой за перила. Молодой человек, проходивший мимо, остановился и спросил, не нужна ли ему помощь. Старик кивнул. Молодой человек взял его под руку и пошел рядом, не торопя.

Зосима посмотрел им вслед и ничего не сказал.

Савватий тоже молчал.

В храме уже начиналась служба. Люди входили, кто-то ставил свечу, кто-то тихо крестился у двери. Обычная жизнь продолжалась своим медленным ходом, и в этой обычной жизни снова было видно то, чего озлобление постепенно лишает человека: перед ним был не ”слабый”, не ”медленный”, не ”обуза”, а живой человек.

.

+

9. КОГДА ЖЕСТОКОСТЬ СТАНОВИТСЯ НОРМОЙ

”Не будь побежден злом, но побеждай зло добром”

Рим. 12:21

.

Молодой иеромонах Савватий пришел к старому игумену Зосиме под вечер и спросил:

– Отец игумен, человек ведь привыкает к тому, что видит каждый день. Если на войне он долго живет рядом со смертью, насилием и опасностью, то в какой момент это привыкание становится опасным?

.

– Сначала надо различить жесткость и жестокость. Они не одно и то же. Бывает, что человек должен действовать твердо, потому что рядом слабый и его надо защитить, потому что зло надо остановить, потому что решение нельзя откладывать. Иногда мягкость к тому, кто причиняет зло, оборачивается жестокостью к тому, кого он обижает. Поэтому по одному только тяжелому поступку нельзя узнать сердце человека.

Но опасность начинается там, где человек долго делает то, что однажды было необходимо, и уже не замечает, когда необходимость кончилась. Крайняя мера становится привычной, для нее находится простое объяснение: иначе нельзя, так получилось, все так делают. А потом человеку уже не нужно ничего объяснять ни другим, ни самому себе. Самое опасное в этом то, что крайнее перестает казаться крайним.

.

– Значит, если человек привык к страшному и уже не чувствует прежнего ужаса, это еще не значит, что он стал хуже?

.

– Не значит. Если каждый день переживать смерть и кровь так, будто видишь их впервые, можно не выдержать того, что тебе поручено. Сердце иногда закрывает часть боли, чтобы человек мог жить и делать свое дело. Это еще не жестокость. Жестокость начинается не тогда, когда человек перестает содрогаться, а тогда, когда вместе с этим перестает различать добро и зло.

...Можно спокойно смотреть на смерть и все равно знать, что смерть страшна. Можно не плакать там, где раньше плакал, и все равно пожалеть человека. Внешнее чувство может стать тише, а правда внутри должна остаться. Поэтому человеку полезно иногда возвращаться к себе и спрашивать не только: ”Что со мной случилось?”, но и: ”Что я теперь считаю допустимым?” В этом вопросе уже есть большая разница. Пока человек способен его задать, он еще не отдал сердце привычке.

.

– А как заметить, что мера уже начала меняться?

.

– Часто это слышно раньше, чем видно. Человек начинает по-другому называть то, что сделал. Сначала он говорит: ”Мне пришлось сделать тяжелое”. Потом: ”Так было необходимо”. Потом: ”Так делают все”. А однажды говорит: ”В этом вообще ничего такого нет”. Вот тогда нужно остановиться и посмотреть внимательнее...

Человек иногда меняет имя вещи, потому что не хочет менять себя. То, что было страшным, он называет необходимым; то, что было унижением – дисциплиной; то, что было жестокостью – порядком. Сначала он оправдывает свой поступок, потом привыкает к своему оправданию, а потом уже живет так, будто оправдывать нечего. Так граница сдвигается понемногу, и человек сам может не заметить, как вчерашнее ”нельзя” становится