ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)

Чужая жизнь от этого не становится виноватой. Если другой человек смеется, это не значит, что он смеется над твоим горем. Если у него цела семья, это не значит, что он отнял у тебя твою. Если он не видел того, что видел ты, это еще не делает его пустым или плохим.

...Есть особая жестокость – измерять людей количеством перенесенного ими страдания. Тот, кто много пережил, иногда начинает думать, что имеет больше права на правду, чем другие. Ему кажется, что человек, который не был на войне, не может ничего понять; тот, кто не потерял близкого, не знает настоящей боли; тот, кто продолжает жить, смеяться, строить планы, как будто слишком легко забыл о том, что произошло.

Иногда человек говорит: ”Я столько пережил, а они жалуются из-за пустяков”. ”Я видел смерть, а они переживают из-за своих мелочей”. ”Пусть сначала пройдут через то, через что прошел я, тогда будут иметь право говорить”. Но человеческая боль не измеряется общей линейкой. Для одного человека то, что кажется нам малым, может быть пределом его сегодняшних сил. Мы не знаем всей меры чужой жизни и потому легко становимся несправедливыми, когда начинаем распределять между людьми право на страдание...

Страдание не выдает человеку удостоверения на справедливость.

Пережитое зло многое объясняет в человеке. Но оно не делает автоматически правым все, что человек после этого делает.

.

– Отче а как живет человек, который долго носит обиду?

.

– Сначала он помнит то, что произошло. Потом начинает помнить уже то, что он об этом думает. А потом это становится привычным.

...Обида редко остается на одном месте. Человек может много лет мысленно возвращаться к одному разговору, к одному поступку, к одной несправедливости и каждый раз как будто снова проживать ее. Он уже спорит не с тем человеком, который когда-то был рядом, а с его образом внутри себя. Иногда тот человек давно изменился, умер, уехал, исчез из жизни, а спор продолжается...

И постепенно прошлое начинает управлять настоящим. Муж отвечает жене так, как когда-то отвечал тому, кто его унижал. Отец раздражается на ребенка за медлительность, хотя ребенок просто ребенок. Человек в храме замечает не того, кто рядом с ним, а все то, что в людях ему давно не нравится. Чужая ошибка становится доказательством того, что ”все одинаковы”.

И боль начинает искать, на кого бы ей еще лечь тенью.

...Я сам раньше думал, что озлобление, прежде всего, слышно в грубых словах. Теперь мне кажется, что глубже оно видно в том, как человек смотрит. Можно говорить спокойно и уже не видеть в другом человека. Можно даже делать добро и при этом внутренне презирать того, кому это добро делаешь.

.

– Почему переживший страх иногда начинает презирать чужую слабость?

.

Зосима вздохнул.

– Потому что ему самому страшно снова оказаться слабым. Иногда человек говорит: ”Надо быть сильным”, а за этими словами скрывается другое: ”Я больше не вынесу собственной беспомощности”.

На войне это может быть частью выживания. Там нужно собраться, сделать необходимое, не растеряться, иногда действовать жестко. Но человек не может всю жизнь оставаться на войне, даже если война еще долго живет внутри него.

...Один солдат рассказывал мне, что после возвращения домой стал сердиться на сына за всякую мелочь. Мальчик долго завязывал шнурки, медленно собирался, мог несколько раз переспросить одно и то же. Отец ловил себя на том, что говорит с ним тем же голосом, каким говорил с подчиненными в самые тяжелые дни. А потом увидел, что ребенок смотрит на него и замолкает. ”Я понял, – сказал он мне, – что дома от меня не требуют быть бойцом или командиром”.

...Вот это понимание приходит очень трудно...

Твердость может сохранить человека, но если вместе с твердостью исчезает жалость, надо посмотреть, что именно мы сохранили.

Христианская любовь не требует от человека стать беспомощным. Христос не учил закрывать глаза на зло, отказываться от защиты или делать вид, будто опасности нет. Но сила христианина не в том, чтобы перестать чувствовать чужую боль. Иначе сила легко становится просто другой формой страха – страхом снова оказаться уязвимым...

Особенно это видно дома. Человек может выдержать то, чего, как ему кажется, не выдержит никто, а потом не вынести плача собственного ребенка, усталости жены, старости родителей, медлительности больного. Там уже нет боевой необходимости. Но привычка к внутреннему напряжению остается, и близкие оказываются виноваты в том, что просто не соответствуют его состоянию.

.

– А как это видно в церкви?

.

– ...Бывает, что и священнику приходится слышать подобное в церковной жизни. Человек перестает приходить не потому, что перестал верить, а потому, что люди в храме начинают казаться ему такими же, как все на улице. Кто-то громко разговаривает, кто-то опоздал, кто-то не так поставил свечу, кто-то пожаловался на свою беду. И вместо живых людей перед ним постепенно возникает раздражающая масса. Если пастырь сам не заметит этого, он может начать отвечать человеку правилами там, где сначала нужно вернуть ему способность видеть ближнего.

В этом есть и обратное движение. Иногда человек, который долго был раздражен, вдруг замечает простую вещь: тот, кого он считал назойливым, просто хотел поговорить; тот, кто казался слабым, действительно болен; тот, кто медлил, не хотел никому мешать. Ничего великого в этот момент не происходит. Просто один человек снова становится для другого человеком. Но именно из таких небольших возвращений и начинается исцеление взгляда...

Ты должен слышать это не только в признании: ”Я злой”. Гораздо чаще человек скажет: ”Меня все раздражают”, ”С этими людьми иначе нельзя”, ”Слабые только мешают”, ”Нормальные люди так себя не ведут”. За такими словами иногда скрывается не сила, а человек, который слишком долго жил в боли и перестал замечать, что боль стала его способом смотреть на мир.

.

– Поэтому человек потом закрывается от людей и принимает это за свободу?

.

– Закрытое сердце сначала кажется очень удобным. Если никому не доверять, тебя труднее разочаровать. Если ни о ком не заботиться, меньше боишься потерять. Если ничего не ждать, легче не переживать отказ. Человек говорит: ”Мне никто не нужен”, и некоторое время действительно чувствует облегчение.

Но это облегчение дорого стоит...

Вместе с болью перестают входить и другие вещи: благодарность, дружба, сочувствие, радость, способность удивляться человеку. Сердце, которое ничем не трогается, защищено