ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)

.

– Наверное, так. Она начинается с очень малого. Человек говорит: ”Господи, я не могу за него молиться. Но не дай мне самому стать злым”. И это уже честная молитва. А потом, может быть, сможет сказать: ”Господи, вразуми его”. Не потому, что забыл, что он сделал, и не потому, что решил, будто он хороший. Просто человек больше не хочет, чтобы ненависть говорила в нем вместо него.

Богу не нужно, чтобы мы сразу стали такими, какими должны быть. Но Ему нужна правда. Поэтому можно прийти к Нему и сказать: ”Я не могу”. Это лучше красивых слов, за которыми самого человека уже не видно.

.

– А если ненависть снова возвращается?

.

– Вернется, – спокойно сказал Зосима. – Услышишь имя, увидишь фотографию, вспомнишь тот день – и все снова поднимется. Не надо пугаться этого так, будто ты вернулся в самое начало. Человек не всегда может приказать памяти, что ей принести. Но он может не согласиться с тем, что ненависть ему предлагает.

Можно заметить: ”Господи, я опять хочу, чтобы ему было больно”. И не прятать от Бога эти слова. Потом попросить помощи и не сделать того, чего требует ненависть. Если снова сорвался в мыслях, не говори: ”Я все потерял”. Начни снова. На исповеди тоже скажи как есть. Не надо приносить Богу хорошо составленный рассказ о себе. Он и так знает.

Война может отнять у человека дом, близкого, здоровье, годы жизни. Иногда она оставляет ему еще одну борьбу – не позволить тому, кто причинил зло, продолжать жить в нем. Для этого не нужно оправдывать зло, забывать погибших или отказываться от справедливости. Нужно только однажды заметить, что ты уже давно говоришь не с Богом и не с теми, кого любишь, а все еще с тем, кто сделал тебе больно.

.

Зосима замолчал, и Савватий тоже ничего не сказал. Некоторое время они просто сидели в тишине, каждый со своими мыслями, пока вечер постепенно наполнял комнату.

Потом Зосима открыл Псалтирь. В храме уже темнело, перед ним тихо горела лампада. Он начал называть в молитве имена погибших и живых, а Савватий стоял рядом и слушал, как среди этих имен звучат имена тех, кого они оба знали.

.

+

8. ОЗЛОБЛЕНИЕ

.

”Всякое раздражение и ярость, и гнев, и крик, и злоречие

да будут удалены от вас со всякою злобою”

Еф. 4:31

.

– Знаешь, Савватий, – сказал однажды старый игумен Зосима, – озлобление редко начинается с чего-нибудь большого. Человек просто устал, ему сделали больно, его унизили, предали, напугали, лишили чего-то важного. Иногда он пережил такое, после чего уже трудно оставаться прежним. И тогда он говорит: ”Я стал другим, потому что жизнь меня таким сделала”. В этих словах может быть много правды. Боль действительно меняет человека. Но она еще не делает его злым. Иногда она просто делает его раненым.

.

– Батюшка, почему после одного и того же страшного один человек становится мягче, а другой – жестче? – спросил Савватий.

.

Зосима не ответил сразу. Он посмотрел на него, потом на огонь в лампаде.

– Не знаю, – сказал он, наконец. – Сама боль еще никого не делает ни добрым, ни злым. Она только открывает в человеке то, что уже было, и иногда – то, что человек сам в себе прежде не замечал...

После тяжелого пережитого человеку естественно захотеть больше не быть беззащитным. Он начинает осторожнее смотреть на людей, меньше доверять, заранее думать о плохом. В этом нет ничего странного. Если человек прошел через опасность, он не обязан сразу снова жить так, будто ничего не произошло. Осторожность может быть разумной, а твердость – необходимой. И на войне, и после нее бывают обстоятельства, в которых мягкость без рассуждения может стоить слишком дорого.

...Озлобление приходит не через большую ненависть, а через маленькую ежедневную раздражительность. Человеку мешает чужой голос, чужая манера говорить, чужой смех, чужая осторожность, чужая уверенность. Он все чаще замечает в других то, что подтверждает его недоверие, и почти перестает замечать обратное. Если кто-то помог – это случайность или выгода; если ошибся – вот доказательство. Так рождается цинизм: не просто недоверие, а привычка заранее обесценивать добро, чтобы оно больше не могло разочаровать...

Но есть одна тонкая граница. Пока человек говорит: ”Я знаю, что со мной произошло, и потому теперь буду внимательнее”, – в нем еще остается свобода. А когда начинает говорить: ”Я уже знаю, какие они все”, – свобода понемногу исчезает. Пережитое становится не только памятью, но и мерой, которой человек измеряет каждого встречного.

.

– Где же проходит граница между осторожностью и озлоблением?

.

– Осторожный человек смотрит на другого и говорит: ”Посмотрим, какой он”. А тот, кто озлобился, уже знает заранее. Ему больше не нужно узнавать человека, потому что прошлое как будто заранее вынесло ему приговор.

Сначала это бывает почти незаметно. Один человек однажды обманул – и теперь каждому трудно доверять. Кто-то проявил малодушие – и начинают раздражать все слабые. Кто-то оказался равнодушным – и человек перестает ждать добра вообще. Потом появляются слова ”они”, ”все такие”, ”люди вообще такие”. В них уже нет конкретного лица.

...Озлобление любит общее. В общем легче не видеть человека. Вот почему человек может прийти к озлоблению даже тогда, когда он никого специально не хочет обидеть. Он просто перестает встречаться с людьми заново. Каждый новый человек приходит к нему уже вместе с кем-то из прошлого: с тем, кто предал, бросил, испугался, не помог, оказался слабее, чем от него ждали.

И тогда добрый человек может раздражать не потому, что сделал что-то плохое, а потому, что своей добротой напоминает о том, что когда-то было потеряно. Слабый – потому, что вызывает страх перед собственной слабостью. Спокойный – потому, что его спокойствие кажется несправедливым тому, кто долго жил в тревоге.

.

– Почему человеку иногда так тяжело видеть чужую обычную, счастливую жизнь?

.

– Чужая радость может напомнить ему о собственной потере, – ответил Зосима. – Человек видит семью, детей, обычный вечер, поездку, праздник и вдруг чувствует не радость за другого, а боль о том, чего у него самого теперь нет. Иногда к этой боли примешивается зависть. И человек пугается уже самого себя: ”Неужели я стал таким?”

Не надо сразу обвинять его за это чувство. Боль