ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)

Сам Христос стоял у гроба Лазаря и плакал. Он знал, что Лазарь воскреснет. Знал это прежде, чем подошел к гробу. И все равно плакал. Мне кажется, здесь есть одна из самых больших тайн нашей веры. Знание о Воскресении не сделало Христа равнодушным к человеческой смерти.

Он не объяснил Марфе и Марии смерть как отвеченную задачу. Он вошел в их скорбь. Он не сказал им, что плакать теперь уже не нужно, потому что скоро все изменится. Он плакал вместе с ними. А потом позвал Лазаря из гроба.

Вот почему христианская надежда не требует от человека притворяться сильным. Можно плакать и верить. Можно не понимать, почему умер близкий, и все равно обращаться к Богу. Можно даже какое-то время не находить слов для молитвы и не переставать быть христианином. Скорбь не является доказательством того, что человек потерял веру.

...Но и смерть не является последним словом. Христос не просто утешает человека перед смертью, как кто-то, стоящий снаружи. Он Сам вошел в человеческую смерть. Он принял ее на Себя, прошел через нее и воскрес. Поэтому надежда христианина держится не на мысли, что время все исправит, и не на обещании, что земная жизнь обязательно снова станет такой, какой была. Она держится на Христе, Который умер и воскрес.

.

– Что же тогда остается человеку после утраты, когда он уже понимает, что вернуть прошлое нельзя, но и жить так, словно ничего не произошло, тоже невозможно?

.

– Остается жизнь, – сказал Зосима. – Не прежняя и не та, которую хотелось бы получить вместо нее. В ней будет место умершему, но будут и живые: дети, работа, молитва, обязанности, встречи. Сначала все это кажется почти чужим, а затем человек замечает, что может жить, не предавая того, кого потерял.

...И остается любовь. Раньше она могла обнять, позвонить, приготовить чай, встретить у двери. Теперь ей нужна другая форма. Мы не можем вернуть умершего, но можем не позволить смерти сделать вид, будто его никогда не было.

Зосима раскрыл Псалтирь и старый помянник.

– Христос не потребовал от Марфы и Марии перестать плакать. Он Сам плакал у гроба Лазаря. Поэтому слова ”блаженны плачущие” не означают, что плач должен скорее закончиться. Они означают, что плачущий не оставлен...

.

Он начал читать имена. Савватий слушал и думал: христианская надежда не уменьшает смерть до объяснения. Она свидетельствует, что и туда, куда человек не может пойти за умершим, уже вошел Христос.

.

+

12. ПАМЯТЬ

.

”Сие творите в Мое воспоминание”

Лк. 22:19

.

Молодой иеромонах Савватий пришел к старому игумену Зосиме под вечер и спросил:

– Отец игумен, почему человек может годами жить после смерти близкого, а потом вдруг услышать какой-нибудь голос, увидеть знакомую вещь или почувствовать запах – и будто снова оказаться в том дне? Почему память иногда мучает почти так же, как сама утрата?

.

– Потому что память – это не то, что человек складывает в голове, как вещи в сундук, – ответил Зосима. – Мы сами немного живем в том, что помним. Когда уходит человек, остается не только его имя, фотография и несколько разговоров. Остается кусок нашей собственной жизни, который был прожит рядом с ним. Мы помним его голос, руки, походку, привычки, его слова, даже то, как он открывал дверь. И вместе с ним вспоминаем себя такими, какими были тогда. Поэтому память хранит не только того, кого уже нет. Она хранит и часть нас самих...

Память потому и бывает неожиданной, что она не лежит спокойно. Она может молчать годами, а потом вернуться запахом, старой рубашкой, движением чужой руки, каким-нибудь совершенно обычным словом. И человек вдруг понимает, что прошлое прошло, но не все в прошлом ушло. Что-то осталось внутри него и продолжает жить, иногда так тихо, что он замечает это только тогда, когда оно само напомнит о себе.

.

– А если человек погиб на войне, – спросил Савватий, – почему память так часто держится именно за последний день? Почему человек вспоминает не то, каким был его отец, сын или брат, а последние слова, последний звонок, последние минуты? Разве этим он не теряет самого человека?

.

– Теряет, если только это и остается в памяти. Смерть очень сильна. Она хочет стать последним словом о человеке. Погибший превращается в дату, фотографию, форму, сообщение, несколько вещей, рассказ о том, как все произошло. Все это правда. Но человек был больше своей смерти.

...Я знал женщину, которая после гибели сына долго могла говорить только о том дне. Кто позвонил, что сказал, когда привезли вещи, кто стоял рядом. О сыне она почти не говорила, потому что вся ее память как будто остановилась возле его смерти. Я попросил ее однажды: ”Расскажи мне не о том, как он умер. Расскажи, каким он был”. И она сначала замолчала, а потом вспомнила, как он в детстве прятал хлеб в карман, как однажды разбил окно и сам пришел признаваться, как переживал свою первую любовь, как смеялся, когда смущался. Она плакала, но уже иначе. Перед ней снова был сын, а не только человек, которого у нее отняли...

Вот для чего нужна память: чтобы возвращать человеку лицо. Если мы помним только смерть, смерть постепенно заслоняет жизнь. А у каждого человека была жизнь до последнего дня – детство, друзья, работа, ошибки, любимые вещи, смешные привычки, слова, которые никто другой уже не скажет. Через него в нашу жизнь вошло какое-то добро, и это добро тоже принадлежит памяти. Поэтому важно сохранить не только военную фотографию и дату смерти, но и обычные фотографии, письма, рассказы, самые простые подробности. Ребенку нужно знать не только, что отец погиб, но и каким он был за столом, что любил, как шутил, что у него не получалось. Человеку нужен человек, а не только память о его смерти.

.

– А если память хранит не любовь, а зло, которое человеку сделали? Можно помнить и не жить обидой?

.

– Можно. Память говорит: ”Это было”. Злопамятство заставляет снова и снова жить так, будто зло происходит сейчас. Прощение не требует назвать неправду добром, забыть преступление или снова довериться тому, кому доверять нельзя. Оно требует другого: не сделать совершенное зло внутренним законом собственной жизни.