ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)
.
– Наверное, хуже всего тем, у кого последним осталось плохое слово. Поссорились перед отъездом. Не ответил на звонок. Сказала в сердцах: ”Уходи”. А потом человек погиб или пропал. И уже невозможно попросить прощения. Как жить с мыслью: ”Последнее, что он услышал от меня, было злым”?
.
– Жить с правдой, но не с ложной властью над прошлым, – ответил Зосима. – Если согрешил словом, назови это грехом. Не оправдывай себя тем, что был уставший или что другой тоже был неправ. Покайся. Но не делай из своей ссоры причину всего, что случилось потом. Не отвеченный звонок не выстрелил. Злое слово не послало снаряд. Человек отвечает за то, что сделал, но не может отвечать за весь мир после своего поступка...
Война страшна еще и тем, что отнимает у людей обычное ”потом”. В мирной жизни супруги могли бы вечером поговорить, мать утром перезвонила бы сыну, брат через два дня перестал бы сердиться. А здесь следующего разговора может не быть. Поэтому война учит нас не откладывать примирение слишком долго. Но из этого нельзя сделать другую болезнь – жить так, будто каждый разговор последний...
Если каждое утро прощаться как перед смертью, дом быстро станет похож на вокзал, откуда все только уходят. Ближний дан тебе не только для того, чтобы правильно с ним проститься. Он дан тебе, чтобы сегодня с ним жить: пить чай, спорить, мириться, слушать, что он рассказывает, заметить его усталость, благословить ребенка перед сном. Память о смерти должна делать любовь внимательнее, а не превращать жизнь в непрерывные похороны.
Савватий молчал. Зосима повернулся к окну и неожиданно продолжил:
– Война вообще многое делает с домом... с семьей... Кто-то уезжает с детьми в другой город или страну. Старые родители остаются и говорят: ”Я отсюда никуда не пойду”. Дети взрослеют рядом с одной матерью и привыкают, что отец существует голосом в телефоне. Семья может оказаться в трех странах и все равно оставаться семьей. А может жить в одной квартире и давно перестать быть домом друг для друга. Стены помогают жить вместе, но не они делают людей близкими.
Особенно больно старшим. Человек всю жизнь был тем, кто давал: работал, растил, строил, помогал. А потом война делает его зависимым от детей. Он вынужден просить деньги, жилье, сопровождение, иногда даже разрешение на то, что раньше решал сам. Тут легко унизить человека заботой. Дети говорят: ”Мы же хотим как лучше”, и постепенно решают за него все. Но забота без уважения становится мягкой властью. Старость не отнимает у человека лица...
С детьми еще осторожнее. Их нельзя делать свидетелями взрослой войны внутри семьи. Если мать сердится на отца, ребенок не должен становиться судьей. Если отец обижен на мать, не надо заставлять ребенка выбирать, кого любить правильно. У детей и без того слишком много того, что им пришлось увидеть и услышать. Им нужен хотя бы один угол жизни, где взрослые не заставляют их нести чужой спор. О детской ране нужно говорить отдельно, потому что ребенок принимает в сердце то, что взрослый иногда только произносит.
.
– А если семья уже не выдержала? Кто-то изменил... другой уже не хочет возвращаться, дети годами живут за границей и там у них школа, друзья, какая-то, наконец, предсказуемая жизнь. Муж говорит: ”Я ждал семью домой”, жена отвечает: ”Я не хочу снова везти детей туда, где завтра все может разрушиться”. Потом появляются разговоры о разводе, квартире, деньгах, о том, с кем будут дети. И каждый говорит, что делает это ради семьи. Как понять, где человек действительно ищет безопасности для близких, а где уже просто строит жизнь без другого?
.
– Война многое объясняет, Савватий, но не все разрешает. Человек может вернуться измученным, раздраженным, почти не узнавая самого себя. Может замкнуться, пугаться близости, срываться на том, кого любит, потому что именно рядом с близким перестает держать себя так, как держал среди чужих. Все это надо увидеть и не торопиться судить. Но ни одна рана не дает человеку права ранить другого без конца и требовать, чтобы это называли любовью.
...Измена тоже редко начинается в тот день, когда о ней узнают. Сначала человеку становится легче говорить о важном не с мужем или женой, а с кем-то другим. Потом появляется место, куда он идет за теплом, сочувствием, ощущением, что его понимают, и постепенно перестает искать все это дома. Затем тайна начинает казаться убежищем, а двойная жизнь – почти естественной. Одиночество может объяснить, почему человек оказался слаб, но не превращает неверность в верность. Иногда надо спрашивать не только: ”Когда ты изменил?”, но и раньше: ”Когда ты начал уходить из семьи, еще оставаясь в ней телом?”...
Война делает этот уход особенно незаметным. Один месяцами живет на расстоянии, другой привыкает решать все один. Один звонит тогда, когда может, второй уже не рассказывает половины своей жизни, потому что ”там и так тяжело”. Потом рядом оказывается человек, которому можно сказать то, на что дома уже нет ни сил, ни времени. Ничего еще, будто не произошло, но сердце уже понемногу учится жить отдельно. Самое важное в таких вещах начинается задолго до поступка, о котором потом узнают все.
.
– А если дело уже не в измене? – спросил Савватий. – Если человек говорит: ”Я просто больше не могу жить так. Здесь дети в безопасности, у них школа, документы, лечение. Там муж, дом, прежняя жизнь, но вместе с ними опять неизвестность”. Неужели желание сохранить детям спокойную жизнь тоже может разрушить семью?
.
– Желание безопасности не грех, – сказал Зосима. – Когда мать увозит ребенка от обстрелов, она не предает мужа тем, что бережет детей. Когда отец говорит: ”Не возвращайтесь, пока опасно”, он не отказывается от семьи. Беречь жизнь – естественно. Беда начинается позже, когда необходимое решение понемногу становится новой жизнью, а второй человек узнает об этом последним.
...Жена может годами одна искать жилье, устраивать детей в школу, работать, ходить с ними к врачу, разбираться с чужим языком и чужими