ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)

.

– Могут, – спокойно сказал Зосима. – Только надо понять, почему дверь закрыта. Есть дверь, за которой человек прячет ложь, а есть дверь, за которой он пока сам стоит в темноте и не знает, как выйти. Это разные вещи. Нельзя требовать от мужа или жены: ”Если любишь, расскажи мне все”. Любовь не дает ключа от каждой комнаты чужой души...

Бывает человек молчит потому, что не имеет права говорить о других. Бывает потому, что не хочет принести домой то, что сам едва выносит. Иногда потому, что еще не нашел слов. А порою потому, что ему стыдно за себя. Вот здесь уже нужно быть особенно честным. Молчание может хранить человека, а может прятать его от правды. Если ты не можешь рассказать подробности, скажи хотя бы главное: ”Мне тяжело. Я пока не могу об этом говорить. Но я не ухожу от тебя”. Для близкого иногда этих слов достаточно, чтобы перестать думать, будто закрытая дверь означает закрытое сердце.

...И жене нужно помнить: если человек вернулся с войны, он не обязан в первый вечер выложить перед семьей всю свою душу, как вещмешок на стол. Душа так не открывается. Некоторые вещи человек сначала должен принести Богу, потому что близкий не всегда может понести то, что сам он хочет с себя снять. Бывает признание, которое совершается ради правды, а бывает признание, которое совершается ради собственного облегчения: я скажу – мне станет легче, а ты потом носи это в себе. Такое тоже надо различать.

Церковь знает исповедь не потому, что супруги должны скрывать друг от друга жизнь, а потому, что не всякая тяжесть должна быть положена на плечи самого близкого человека. Есть вещи, которые нужно назвать грехом перед Богом, понести за них ответственность, исправить, насколько возможно, и только потом понять, что именно должен знать тот, с кем ты живешь. Правда лечит не потому, что сказано все до последней подробности. Правда лечит тогда, когда человек перестает прятаться от нее.

Зосима посмотрел на Савватия внимательнее.

– Но ты, кажется, хочешь спросить еще о другом.

.

– Да. Что делать семье, если правда о своем человеке страшная? Если жена узнает, что муж на войне сделал то, чего она не может принять. Если отец слышит такое о сыне, после чего хочется сказать: ”Нет, мой сын не мог”. А потом понимает, что мог. Как тогда любить? Неужели нужно выбирать: или оправдать своего, или отказаться от него?

.

– Вот тут и видно, любовь это или пристрастие, – сказал Зосима. – Пристрастие говорит: ”Он мой, значит, он прав”. Ненависть говорит: ”Он виноват, значит, он больше не человек”. А любовь умеет сказать страшные слова: ”Ты мой близкий. Я тебя не брошу. Но зло, которое ты сделал, я добром не назову”...

Это трудно, потому что нам хочется спасти своего человека не только от беды, но и от правды о нем. Мать готова поверить чему угодно, лишь бы сын оставался в ее сердце тем мальчиком, которого она когда-то укладывала спать. Жена может годами оправдывать мужа, потому что иначе ей придется признать, что человек, которого она любит, способен был на то, что ранило другого. Но если любовь начинает лгать ради близкого, она уже не спасает его. Она закрывает перед ним дверь покаяния.

...Помни, Савватий: Господь не отступал от грешника, но никогда не называл грех добром. Женщине, которую привели к Нему на суд, Он не позволил растерзать ее и в то же время не сказал, что все равно, как жить дальше. Вот эта мера нам почти всегда труднее крайностей. Нам проще либо бросить камень, либо сделать вид, что никакого греха нет. А Христос сохраняет человека и правду вместе...

Если твой близкий виноват, можно быть рядом, молиться за него, помогать ему не озлобиться, не дать другим унижать его человеческое достоинство. Но нельзя вместо покаяния придумать ему невиновность. Человек иногда начинает возвращаться именно тогда, когда рядом оказывается тот, кто не отвернулся от него и при этом не стал ему лгать. Самая тяжелая любовь – та, которая не уходит и не оправдывает.

.

– А если человека вообще нет, и семья не знает, где он? Не погибший, не живой – пропавший без вести. Жена не знает, вдова она или нет. Мать каждый день ждет звонка. Дети спрашивают, когда вернется отец. Проходят месяцы, потом годы. Как жить, если даже назвать свою боль нельзя одним словом?

.

– Такая семья живет у незакрытой двери. Когда человек умер, боль не становится меньше, но смерть хотя бы имеет имя. Здесь же сердце каждое утро снова спрашивает: ждать или плакать? Надеяться или готовиться к худшему? И нельзя честно выбрать ни одно, потому что ты не знаешь.

...Самое мучительное здесь – человек начинает думать, будто верность пропавшему измеряется тем, насколько он сам перестал жить. Жена боится переставить вещи. Мать боится смеяться. Кто-то не идет на семейный праздник, потому что, кажется: ”Как я могу радоваться, если не знаю, где он?” И постепенно неизвестность забирает уже не одного человека, а весь дом...

Но Господь не требует от нас знания, которого нам не дано. Если ты не знаешь, жив человек или умер, так и скажи Богу: ”Я не знаю. Ты знаешь”. В такой молитве нет маловерия. Иногда это самая чистая молитва, потому что в ней человек перестает выдумывать ответ за Бога. Мы ведь часто думаем, что вера обязана дать нам определенность. А вера иногда дает другое – возможность прожить день без определенности и не сойти с пути любви.

Можно искать пропавшего. Нужно делать все разумное, что может помочь найти его. Можно молиться о нем, можно надеяться. Но нельзя приносить в жертву неизвестности всех живых рядом. Если мать однажды спокойно поела, она не забыла сына. Если жена улыбнулась ребенку, она не предала мужа. Если семья отпраздновала Рождество, это не означает, что перестала ждать. Любовь не доказывается непрерывной мукой. Иначе самым любящим оказался бы тот, кто быстрее всех разрушил себя.

...С течением лет появляются решения, на которые нельзя дать один ответ для всех. Что делать жене дальше, как устраивать жизнь, как понимать церковную и человеческую сторону