ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)

.

– Но рядом может оказаться тот, кто потерял больше. Тогда стыдно жаловаться.

.

– Если начать измерять страдание, всегда найдется тот, кому тяжелее. И тогда плакать сможет только один самый несчастный человек на земле. Чужая большая беда не делает твою боль выдуманной. Она может научить благодарности за то, что у тебя осталось, но благодарность, добытая запретом на собственную скорбь, долго не живет.

...Боль не требует соревнования.

.

– А если рядом не более раненый, а здоровый? Человек видит, как другой легко идет по лестнице, играет с ребенком, работает двумя руками, строит планы, и начинает злиться. Может он возненавидеть здоровых только за то, что они здоровы?

.

– Может почувствовать такую злость, и первое движение сердца не надо сразу превращать в приговор. Когда тебе самому трудно сделать шаг, чужая легкая походка действительно может ранить. Когда больше не можешь поднять сына на руки, больно видеть, как другой отец подбрасывает своего ребенка. Сначала в этом часто не ненависть, а плач по утраченному...

Но дальше начинается ответственность. Чужое здоровье не виновато в твоей ране. Зависть рождается не тогда, когда ты думаешь: ”У него есть то, чего у меня больше нет”, – а когда появляется второе желание: ”Пусть и у него этого не будет”. Здесь рана пытается захватить уже не тело, а отношение к миру. Нельзя приказать себе не чувствовать боль при виде чужого благополучия, но можно не делать чужое благополучие виновным в собственной беде.

.

– А если злость обращается уже к Богу? Если прежние молитвы раздражают и человек спрашивает: ”Почему это случилось со мной?”

.

– Мы исповедуем Промысл Божий, но это не значит, что нам открыта тайна каждого конкретного страдания. Слова ”это тебе для смирения”, ”так было нужно”, ”Бог хотел тебя чему-то научить” могут оказаться не верой, а нашей неспособностью вынести чужой вопрос...

Пусть человек скажет Богу правду: ”Мне больно. Я не понимаю”. В Гефсимании Христос не изображал бесчувствия перед страданием, и потому христианину не требуется изображать перед Богом состояния, которого в нем нет. Иногда молитва сжимается до нескольких слов: ”Господи, помоги”. Бывает, что и слов почти не остается. Но молчание человека перед Богом еще не означает отсутствия Бога рядом с человеком.

.

– А если он говорит уже страшнее: ”Зачем меня вообще спасли? Лучше бы я погиб”?

.

Лицо Зосимы стало серьезным.

– Такие слова нельзя принимать за фигуру речи и нельзя отмахиваться: ”Не говори глупостей”. За ними может стоять отчаяние, мучительная боль, бессонница, ощущение собственной ненужности, а иногда и реальное желание умереть. Здесь пастырь, прежде всего, обязан беречь жизнь.

.

– Но что тогда сказать о самой жизни, если он отвечает: ”Вы не понимаете, что мне теперь с ней делать”?

.

– Не обещать ему, что завтра все станет ясным. Иногда задача скромнее: помочь прожить сегодняшний день, принять лекарство, поесть, позволить кому-то остаться рядом, пережить ночь. Большой смысл часто возвращается через малое: через ребенка, которому понадобился отец; через работу, которая снова стала возможной; через человека, которому ты неожиданно оказался нужен. Жизнь остается Божиим даром и тогда, когда больной пока не способен переживать ее как дар.

.

– А если за этими словами другое: ”Почему я жив, а они погибли?” Он вернулся раненым, но все равно считает, что не имел права вернуться.

.

– Вина выжившего мучительна потому, что человек принимает собственную жизнь как будто вместо чужой. Он спрашивает: ”Почему я? Чем я лучше?” – и, не находя ответа, начинает расплачиваться за спасение: запрещает себе радость, покой, семью, будущее, словно обязан понемногу умереть вслед за погибшими.

Если в прошлом есть конкретный поступок, требующий покаяния, это отдельный разговор. Но само по себе то, что человек остался жив, не является грехом. Нельзя покаяться в том, что не ты решал, кому вернуться.

...Память о погибших может стать верностью, но перестает быть ею, когда требует уничтожить оставшуюся жизнь.

.

– Тогда как благодарить Бога за собственное спасение? Один говорит: ”Господь меня сохранил”, а рядом мать того, кто не вернулся.

.

– Благодарить за свою жизнь можно, но нельзя из собственного спасения делать объяснение чужой смерти. Мы не знаем, почему один вышел из опасности, а другой погиб. Благодарность не должна превращаться в тайное превосходство: ”Меня сохранили, потому что я особенно нужен”.

Гораздо смиреннее сказать: ”Господи, благодарю Тебя за этот день. Помяни тех, кто не вернулся, и научи меня прожить оставшуюся жизнь не напрасно”. Такая благодарность становится не преимуществом, а ответственностью.

.

– А может случиться обратное? Раненый сначала стыдится своей беспомощности, а потом привыкает к особому отношению. Ему уступают, его благодарят, государство дает льготы – и рождается мысль: ”После того, что я перенес, мне теперь все должны”.

.

– Может. Страдание само по себе никого не делает святым. Есть помощь, которую человек вправе принимать без стыда: лечение, протезирование, реабилитацию, положенные выплаты, льготы, жилье. Это вопрос справедливости, а не милостыни. Но право на поддержку не превращается в право унижать. Рана может стать аргументом в каждом споре: ”Ты не был там, значит, молчи”, – или средством управлять семьей: ”После того, что я отдал, вы обязаны делать, как я хочу”. Тогда боль превращается во власть...

.

– А сама история его ранения кому принадлежит? Если он рассказал жене ночью то, о чем никому больше не говорил, может ли она потом пересказать это родственникам? Или священник взять услышанное для проповеди, не называя имени?

.

– Доверенная боль не становится нашей собственностью. Близость открывает чужую уязвимость, но не дает права ею распоряжаться. В отношении исповеди граница абсолютна: тайна исповеди не принадлежит священнику. Но и вне Таинства пастырю нужна осторожность. Иногда человек узнает свою историю и без имени. Когда возможно спросить разрешения, лучше спросить, чем решить за другого, что его страдание теперь должно послужить чужому назиданию.

.

– Отче, получается, самое главное – чтобы рана не стала именем человека?

.

– Да. Сначала она занимает все пространство потому, что болит; потом вокруг нее строятся лечение, разговоры, планы. И человек незаметно начинает говорить о себе уже не ”у меня есть рана”, а ”я – это моя рана”. Но рана знает один день человеческой жизни. Бог знает человека целиком.

До этого дня были