ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)

...Рана – часть истории, а не имя.

.

– А если время от времени она снова начинает болеть? Человек давно научился жить, работал, растил детей, привык к протезу, а потом тело стареет и все возвращается.

.

– Тогда ему приходится еще раз узнать, что принятие не завершается однажды навсегда. Мы любим представлять восстановление как прямую дорогу: сначала плохо, потом лучше, потом человек ”вернулся”. Но тело имеет свою историю и стареет вместе с нами. Старые повреждения напоминают о себе, протез требует замены, то, что прежде давалось легко, снова требует помощи.

Это не делает прежние годы напрасными. Жизнь вообще не движется только от слабости к силе. Верность состоит не в том, чтобы однажды навсегда победить немощь, а в том, чтобы и новую немощь не принять за окончательный приговор самому себе.

.

– А если врачи уже понимают, что человек умирает, а родственники говорят священнику: ”Только не говорите ему. Пусть надеется”?

.

– Такой вопрос нельзя решать одной формулой, потому что человек имеет право на бережность, но надежда не строится на намеренном обмане. Бывает информация, которую врач сообщает постепенно, учитывая состояние больного. Бывает человек сам не хочет знать подробности и просит говорить с близким. Все это требует рассудительности. Но делать священника участником заранее придуманной лжи опасно.

Человеку может быть нужно время, чтобы принять тяжелую правду. Это не означает, что его следует лишать самой возможности распорядиться оставшимся временем: поговорить с детьми, примириться, исповедоваться, причаститься, решить земные дела, проститься.

...Правду нельзя путать с жестокостью. Можно быть правдивым и бережным. Иногда сказать: ”Состояние очень серьезное” достаточно, пока человек сам не спросит дальше. Но сострадание не требует делать его последним человеком, которому разрешено знать о собственной жизни.

.

– А если он знает? Допустим, человек болен и надеется на чудо, но одновременно пишет завещание, распределяет дела, объясняет сыну, где лежат документы. Не будет ли это признанием: я уже не верю, что Бог может исцелить?

.

– Почему же? Готовиться к смерти – не значит перестать надеяться на жизнь.

Христианин знает, что смерть существует, даже когда совершенно здоров. Тем более нет неверия в том, чтобы при тяжелой болезни привести дела в порядок. Надежда на чудо не требует вести себя так, будто смерти не бывает. Иначе вера превращается в запрет смотреть на действительность.

Можно молиться об исцелении и одновременно примириться с братом, составить завещание, поговорить с детьми, исповедоваться и причаститься. Чудо Божие не нуждается в том, чтобы человек оставлял после себя беспорядок как доказательство своей веры.

.

– Но разве такое приготовление не означает внутренне сдаться?

.

– Иногда сдается как раз тот, кто отказывается смотреть правде в глаза, потому что без определенного исхода его вера рушится. Христианская надежда свободнее. Она просит: ”Господи, исцели”, – и одновременно способна сказать: ”Да будет воля Твоя”, не превращая эти слова в безразличие.

Надежда доверяет Богу будущее. Отрицание требует от будущего вернуть именно тот вариант жизни, без которого мы отказываемся его принять.

.

– Отче, а что священник вообще может сказать человеку, который лежит после ранения и уже знает, что прежней жизни не будет? Он потерял руку или ногу, не может сам встать, зависит от чужой помощи, смотрит на свое тело и говорит: ”Не утешайте меня. Вы все равно не вернете мне того, что я потерял”. Неужели здесь от священника остаются только молитва и общие слова о терпении?

.

– Если священник приходит к раненому только затем, чтобы объяснить ему, почему надо терпеть, лучше иногда сначала помолчать. Человек и без нас знает, что ему больно. Ему не нужно еще одно доказательство того, что его страдание имеет правильный духовный смысл. Порою первое добро священника состоит в том, чтобы не спешить превращать чужую рану в проповедь.

Раненый человек часто боится не только боли. Он боится, что теперь весь он будет называться своей раной. Вчера он был отцом, мужем, сыном, работником, товарищем, человеком, который сам открывал дверь, нес сумку, поднимал ребенка на руки. Сегодня вокруг него говорят: ”ампутация”, ”реабилитация”, ”протез”, ”процент утраты”, ”что сможет делать”. Все это необходимо, но человек может однажды услышать во всем этом страшное: ”Теперь ты прежде всего тот, у кого чего-то нет”.

...Не надо убеждать раненого, что потеря невелика. Велика. Если человек потерял руку, нельзя утешать его словами: ”Главное, что жив”. Он и сам знает, что жив, но сегодня ему больно от того, чего больше нет. Милосердие не начинается с уменьшения чужой беды. Оно начинается с того, что ты позволяешь беде быть такой большой, какой она стала для человека, и все-таки не позволяешь ей стать всем человеком.

.

– Человеку после тяжелого ранения иногда кажется, что тело предало его. Он смотрит вниз и не узнает самого себя.

.

– Тогда священник может напомнить не отвлеченное учение, а очень простую евангельскую правду: Сын Божий спасал человека не без тела. Он уставал, жаждал, терпел боль, был избит и распят. И после Воскресения ученики увидели на Его теле следы ран. Раны не исчезли из Его истории, но перестали быть знаком поражения...

Только и это надо говорить осторожно. Христовы раны не означают, что человек обязан полюбить свое увечье или благодарить за потерю так, будто она сама по себе добро. Крест не становится добром оттого, что на нем распяли Христа. Добро в другом: даже Крест не смог отнять у Него жизнь навсегда. Поэтому и человеческая рана не получает права сказать последнее слово о человеке.

.

– А если раненый перестает молиться? Говорит: ”Я раньше просил Бога сохранить меня, молился перед выходом, а теперь не хочу ничего просить”. Надо ли возвращать его к молитве?

.

– Не тащи человека к Богу за руку так, будто Бог от него далеко, – сказал Зосима. – Иногда раненый уже стоит перед Ним гораздо ближе, чем сам понимает. Его ”почему?”, его гнев, даже его молчание могут быть честнее привычных молитвенных слов.

...Псалтирь не состоит из одного ”слава Богу за все”. Там человек и благодарит, и плачет, и спрашивает, почему Бог словно скрывается. Церковь сохранила эти слова именно потому, что перед Богом можно стоять не только тогда, когда сердце уже успокоилось. Иногда человеку нужно сначала сказать: ”Мне больно. Я