ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)

.

– Большое страдание действительно меняет масштаб вещей. После смерти товарища чужая жалоба на разбитый телефон может показаться почти оскорбительной. Но здесь легко спутать глубину опыта с нравственным превосходством. Пережитое может сделать человека мудрее, но не делает его непогрешимым. Оно дает право свидетельствовать о собственной дороге, но не дает знания чужой души.

Ты не знаешь, почему другой не был там, кого он похоронил, кого спасал дома, какую болезнь перенес, и какую ответственность нес. Если война научила глубже видеть другого – это приобретение. Если научила презирать всякого, кто жил иначе, значит, она продолжает отнимать у человека то, что не смогла отнять сразу.

Страдание не является дипломом нравственного превосходства.

.

– А если простить тех, кто жил обычно, все равно трудно? Он видит фотографии: кто-то смеялся, женился, праздновал, строил дом, пока его товарищи погибали.

.

– Здесь важно различать равнодушие к чужой беде и саму продолжающуюся жизнь. Бывает трусость, бывает нажива на войне, бывает бессердечие – все это требует своей оценки. Но сам факт, что человек растил детей, работал, смеялся или радовался весне, не является преступлением против того, кто был на войне.

Вернувшемуся трудно принять, что мир без него продолжался. Но в этом есть и милость. Если бы все остановилось в тот день, когда он ушел, возвращаться было бы некуда.

.

– А что происходит в семье? Мужчина уходит человеком, за которым оставалось последнее слово, а возвращается и видит, что жена годами все решала сама, дети привыкли спрашивать ее. Ему кажется, что он потерял свое место.

.

– Потерял прежнюю форму своего места, но не обязательно саму семью. Жена научилась принимать решения не против него, а потому, что кто-то должен был их принимать. Дети выросли не назло отцу. Если он попытается одним приказом вернуть прежний порядок, то может разрушить именно то, что хотел восстановить.

Особенно больно, когда ребенок, который годами ждал отца, после возвращения начинает его бояться. Резкий голос, вспышка раздражения, неожиданное движение – и ребенок отступает. Отцу трудно вынести это без обиды: ”Я вернулся к тебе, а ты меня боишься”. Но ребенку нельзя приказать не бояться. Ему нужно заново получить опыт безопасности рядом с отцом.

Поэтому новая близость начинается с простого: посидеть рядом, погулять, почитать, выполнить обещание. А если отец сорвался и напугал ребенка – попросить прощения. Отцовство не отменяет совесть. Слова ”прости, я тебя напугал” не разрушают авторитет; они показывают, что сила способна отвечать за себя.

.

– А если человек сам не понимает, почему стал резким? Хлопнула дверь – он уже кричит. Кто-то подошел сзади – он почти готов ударить. Слабость другого, иной темп жизни раздражают его.

.

– Некоторые реакции, полезные среди постоянной опасности, действительно плохо переносятся в мирную жизнь. Там мгновенная жесткость и настороженность могли помочь выжить. Дома та же привычка способна ранить жену и ребенка. Здесь не нужно заново решать весь вопрос о добре и зле; достаточно честно различить: что требует лечения, а что требует ответственности. Состояние нуждается в помощи, поступок – в ответе совести.

.

– А как снова научиться принимать всерьез чужую маленькую боль после того, как видел большую?

.

– Не каждая беда велика, но каждый человек заслуживает человеческого отношения. Ребенку не нужно сначала увидеть смерть, чтобы иметь право плакать над сломанной игрушкой. Жене не нужно пройти фронт, чтобы ее усталость стала достойна твоего внимания. Возвращение к мирной жизни требует снова научиться видеть не только масштаб события, но и самого человека.

.

– А если вернувшийся вообще не хочет ничего рассказывать? Жена спрашивает, священник спрашивает, знакомые: ”Ну расскажи, как там было”. Обязан ли он говорить?

.

– Нет. Не всякое молчание – бегство. Есть вещи, которые трудно выразить; есть чужие истории, которые вообще нельзя присваивать себе; есть то, что не нужно рассказывать детям. Супружеская близость не означает обязанности предоставить полный отчет обо всем увиденном, а пастырская забота не дает права на любопытство...

Опасно другое: когда молчание перестает охранять рану и начинает строить стену. Жене не обязательно знать все подробности, чтобы услышать правду: ”После того, что было, я плохо сплю”, ”Мне страшно, когда подходят сзади”, ”Моя резкость не означает, что я тебя разлюбил, но мне нужна помощь”. Иногда честность начинается не с рассказа о прошлом, а с признания того, что прошлое продолжает делать с тобой сегодня.

.

– А товарищи? Рядом с ними ведь ничего объяснять не приходится.

.

– Поэтому тяга к ним естественна. Люди, вместе прошедшие через край жизни, знают друг друга особым знанием. Такая дружба может поддерживать, но важно, куда она ведет. Хороший товарищ помогает жить дальше; связь становится опасной, когда существует только для того, чтобы снова и снова уходить из настоящего в прошлое.

...То же относится к тяге обратно к опасности. Там человек мог чувствовать себя предельно собранным и нужным: вот задача, вот товарищи, вот ближайший час. Мирная свобода гораздо менее определeнна. Поэтому опасность иногда начинает казаться настоящей жизнью, а спокойствие – ее бледной копией.

.

– Значит, можно хотеть вернуться не потому, что это долг, а потому, что не умеешь жить без войны?

.

– Именно этот вопрос и стоит однажды себе задать. Не всякое возвращение туда является бегством от мира. Но если человек ищет опасность только потому, что в мирной жизни встречается с собственной пустотой, новая опасность ее не исцелит. Порой мужественнее остаться там, где никто не отдает приказов, и самому научиться отвечать за день.

...Отсюда бывает и алкоголь: хочется хотя бы ненадолго выключить все внутри. Человек ищет не напиток, а тишину. Сначала средство помогает ему на время заглушить напряжение, потом само начинает диктовать условия. Свобода обнаруживается не в возможности исполнить всякое желание, а в способности не делать того, что тебя разрушает.

...Если человек уже не может остановиться сам, здесь нужна реальная помощь. И лучше не повторять привычную гордую формулу ”я сам”, когда именно одиночество стало частью беды. Помощь должна возвращать человеку свободу, а не заменять ему жизнь.

Поэтому так важен обычный труд, если здоровье позволяет. Не для того, чтобы доказать обществу собственную полезность, а ради связи между свободой и ответственностью: пообещал – сделал, ошибся – исправил, потрудился – увидел плод. На войне многое