ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)

.

– Если рядом человек действительно нуждается в тебе, а ты уходишь развлекаться, вопрос не в отдыхе, а в том, что ты оставил ближнего. Но когда долг исполнен, отдых тоже нужен. Тело не бездонное. Человек, который из гордости никогда не позволяет себе остановиться, однажды начинает отдавать другим не помощь, а свою усталость, раздражение и злость.

Христос Сам сказал ученикам: ”Пойдите вы одни в пустынное место и отдохните немного”. Бог знает, что человек устает. Отдых не предает долг, если возвращает силы для любви.

И радость не предает страдание. Пасха совершается после Креста, а не вместо него. Можно помнить погибшего и радоваться ребенку, молиться о тех, кому тяжело, и благодарить за тихий вечер дома. Если зло получит право запрещать всякую радость, пока в мире есть боль, тогда зло заберет больше, чем уже забрало. Радость становится грехом не потому, что кто-то другой скорбит, а когда она делает нас глухими к чужой скорби.

.

– Почему же апостол говорит именно: ”Ныне день спасения”? Человек ведь часто все понимает: надо примириться, перестать пить, вернуться к молитве, попросить прощения. Но говорит: ”Не сейчас. Сейчас война, лечение, работа, столько всего. Вот станет спокойнее – тогда займусь собой”.

.

– Потому что зло редко просит у человека всю жизнь сразу, – ответил Зосима. – Оно просит еще один день. Сегодня не мирись. Сегодня еще выпей. Сегодня не молись. Сегодня можно еще раз сказать злое слово, а исправишься завтра. И из этих маленьких ”не сегодня” складываются годы.

Добро входит так же – через сегодняшний день. Нельзя покаяться вчера и нельзя простить завтра. Можно только сейчас сделать шаг, который завтра уже станет частью твоей жизни. Поэтому слово ”сегодня” у апостола не угроза, а милость. Пока день дан, дверь еще открыта.

На Суд человек принесет Богу не жизнь, которую собирался когда-нибудь прожить, а ту, которая сложилась из его настоящих дней. Но память о Суде нужна не для паники. Она нужна, чтобы человек не обманывал себя. Если этот разговор может быть последним – не лги. Если родители не будут жить вечно – не откладывай любовь. Если твои годы имеют конец – не отдавай их тому, что сам знаешь как неправду.

Память о смерти не должна делать жизнь торопливее. Она должна делать ее честнее.

.

Савватий посмотрел в окно. Дождь уже закончился, и на мокрой дорожке появился слабый свет.

– Значит, сегодняшний день человеку все-таки достаточно?

.

Зосима улыбнулся.

– Для всей жизни – нет. Для сегодняшней верности – вполне.

Будущее тоже требует труда. Надо строить, сеять, лечиться, учить детей, восстанавливать разрушенное, принимать решения. Но человек не может жить в завтрашнем дне напрямую. Он посылает туда то, что делает сегодня. Дом завтра начинается с кирпича, который положен сейчас. Мир после войны начинается с того, чему мы сегодня учим ребенка, что говорим о другом человеке, какую ненависть отказываемся передать дальше и что строим на месте разрушенного.

Вот почему малое добро имеет такую цену. Один сегодня не солгал, другой не прошел мимо, третий воспитал ребенка без злобы, четвертый сохранил верность, пятый посадил дерево возле нового дома – и из этих незаметных поступков понемногу складывается мир. Зло тоже строит себя из малого, и добро растет так же.

После войны особенно хочется большого ответа на большое зло. Но разрушение всегда быстрее созидания. Дом можно уничтожить за несколько минут, а возвращать в него жизнь придется долго: одной доской, одним окном, одной чашкой на новом столе, одним вечером, когда ребенок снова спокойно засыпает. В этом нет ничего маленького. Мир почти всегда возвращается тише, чем приходит война.

.

К вечеру дождь прекратился совсем. Во дворе блестели мокрые камни, и тот же послушник, которого они видели утром, медленно возвращал на место пустую тележку после перенесенных дров; к следующему дню, наверное, никто уже не вспомнил бы об этой работе. Но перед Богом ни один час не становится пустым только потому, что его не заметили, и добро не становится малым оттого, что о нем никто не узнает.

Зосима медленно поднялся, перекрестился на храм и пошел к двери, а Савватий еще немного остался у окна, слушая пение и глядя на потемневший двор. Ему стало ясно, что сегодняшний день не надо делать великим, чтобы он получил вечную цену: достаточно прожить его перед Богом и не пройти мимо того добра, которое можно сделать сейчас.

.

+

19. ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

.

”Я пришел для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком”

Ин. 10:10

.

После службы Савватий долго не уходил. За окнами уже стемнело, в коридоре стихли шаги, а он все еще сидел напротив Зосимы, словно не решался произнести вопрос, который давно носил в себе. Старец не торопил его. Он умел ждать так, что молчание рядом с ним не давило, а понемногу освобождало место для того, что человек сам еще боялся назвать.

– Отче, человеку после войны все время говорят: ”Надо жить дальше”. Но иногда эти слова звучат почти жестоко. У него погиб близкий, разрушен дом, изменилось тело, рассыпалось дело, которому он отдал годы, – а ему говорят: ”Жизнь продолжается”. Хорошо, продолжается. Но что делать, если он сам смотрит на нее и думает: ”Мне ничего не остается – только жить”?

.

Зосима провел ладонью по краю стола.

– В этих словах много усталости. Человек произносит их так, словно жизнь – последнее, что у него почему-то не удалось отнять. Дом потерян, здоровье стало другим, дорогого человека нет, прежняя дорога оборвалась, а жизнь осталась, и теперь еще надо что-то с нею делать. Но после большой беды мы часто совершаем одну ошибку: начинаем считать жизнью не саму жизнь, а только все то, что успели вокруг нее устроить.

Пока все стоит на своих местах, человек почти не замечает разницы. Ему кажется: моя жизнь – это семья, работа, дом, здоровье, планы, привычный круг людей. Все это действительно дорого, и потеря этого может разорвать сердце. Но сама жизнь глубже. Она была прежде первого дома, прежде профессии, прежде наших успехов и прежде того, как мы вообще сумели понять, кем хотим стать. Мы получили ее раньше, чем смогли что-либо заслужить.

...Война одним ударом отрывает человека от той формы, в которой