ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)

Посмотри, как говорит Христос: ”Встань”, ”иди”, ”следуй за Мною”, ”протяни руку”. Он не делает вид, будто боли нет. Слепому не говорит, что слепота ничего не значит; Марфе у гроба Лазаря не объясняет, что ей просто надо быть спокойнее. Христос видит всю беду и все-таки не оставляет человека только внутри того, что с ним произошло.

Вот чего мы часто не понимаем: случившееся многое говорит о нашей жизни, но не получает права до конца сказать, кто мы.

...Будь осторожен со словами: ”Раз ты выжил, значит, Бог сохранил тебя для особой цели”. Мы не знаем, почему один вернулся, а другой нет. Не надо своей жизнью объяснять чужую смерть. Но если человеку жизнь еще дана, можно сказать проще: ему еще есть на что ответить...

Божия воля животворит не потому, что Бог всегда возвращает утраченное. Иногда не возвращает. Не вернется прежнее тело, погибший не войдет в дверь, прожитые годы не станут другими. Но Бог не заканчивается там, где закончилась привычная жизнь человека. Для нас конец чего-то дорогого легко становится концом всего; у Бога человек остается больше своей потери.

Поэтому слова ”мне ничего не остается – только жить” я бы не отвергал. Я бы только попросил человека однажды произнести их без презрения к слову ”жить”. Нам действительно остается жизнь. Но жизнь – не остаток после потерь. Она сама остается даром.

.

– Но захотеть жить по приказу невозможно. Бывает, человек лечится, работает, заботится о семье, приходит в храм, но внутри словно уже не участвует в собственной жизни. Он не хочет умереть, но и жить по-настоящему тоже не хочет. Откуда взять волю к жизни, если война почти выжгла ее?

.

– Не надо сразу требовать от человека большого желания жить, – ответил Зосима. – Иногда он еще не способен на это. Но между радостным ”я хочу жить” и окончательным отказом есть большое пространство, в котором человек понемногу возвращается.

Мы слишком доверяем чувствам. Нам кажется: если хочется – значит, живу; если не хочется – значит, все умерло. Но воля глубже чувства. Мать смертельно устала, а все равно встает к ребенку. Человек не чувствует молитвы, но становится перед Богом, потому что не хочет отдавать внутренней пустоте последнее слово. Муж возвращается к жене после тяжелой ссоры не потому, что обида исчезла, а потому, что любовь оказалась глубже обиды.

Так бывает и с самой жизнью. Иногда воля к ней начинается не с ”я хочу жить”, а с более тихого: ”я не стану от жизни отказываться”. Человек принимает лечение, отвечает близкому, учится делать иначе то, что прежде умел, возвращается к делу. В этом может еще не быть радости, но уже есть согласие не отдавать себя целиком пустоте.

Жизнь редко возвращается одним сильным движением. Сначала человек просто перестает отталкивать все живое, потом замечает, что кто-то ему дорог, что одно дело ему небезразлично, что чего-то он хочет дождаться. И однажды обнаруживает, что уже не только существует, а снова связан с миром...

Но здесь легко обмануться. После войны человек может сказать: ”Я всем докажу, что меня не сломали”, – и броситься в работу, риск, деньги, успех. Внешне это похоже на возвращение силы, но иногда он все еще живет перед лицом войны и все ей что-то доказывает. Случившееся по-прежнему распоряжается им.

Настоящая воля к жизни тише. Она не обязана спорить со смертью. Человеку достаточно перестать отдавать ей то, чего она еще не взяла. Со мной случилось страшное, но я не обязан становиться только этим страшным. Я потерял многое, но потеря не должна принимать за меня все решения. Я стал другим, но и этот другой человек способен любить, отвечать, служить, ошибаться и каяться.

Вот тогда человек уже не просто уцелел. Он снова согласился быть живым.

.

– Но одного согласия жить мало. Рано или поздно человек спрашивает: ”Зачем?” Почему ради ответа на этот вопрос люди выдерживают почти невозможное, а без него иногда теряют силы даже тогда, когда внешне все спокойно?

.

– Человеку тесно жить только ради самого себя, – сказал Зосима. – Можно заботиться о здоровье, зарабатывать, устраивать дом, беречь себя, искать покоя. Все это нужно. Но если в конце каждой дороги человек снова приходит только к себе – к своему удобству, безопасности, настроению, – даже хорошая жизнь постепенно становится пустой.

Пока главный вопрос звучит: ”Как сделать так, чтобы мне не было больно?”, боль остается хозяином. Человек все время живет вокруг нее. Но однажды возникает другой вопрос: ”Для кого мне быть живым? Что через меня еще может дойти до другого человека?” И тогда мир становится больше собственной раны.

Вот почему ради другого мы часто выдерживаем больше, чем ради собственного удобства. Мать встает ночью не потому, что любит бессонницу. Мужчина после ранения учится ходить не только ради самой ходьбы, а потому, что хочет однажды идти рядом с сыном. Врач возвращается к больным не потому, что забыл все увиденное, а потому, что перед ним снова окажется человек, которому нужна помощь.

Настоящее ”зачем” собирает человека, потому что выводит его из тесноты собственного страдания. Боль говорит: ”Теперь все только обо мне”. Смысл отвечает: ”Через тебя еще может пройти жизнь дальше”.

...Но и здесь легко обмануть себя. Можно поставить огромную цель и все равно остаться замкнутым в себе: доказать свою силу, вернуть прежний статус, стать настолько успешным, чтобы никто не смел жалеть. Такая цель может долго нести человека, но однажды он все равно встретится с вопросом: ”Кто я, если мне уже нечего доказывать?”

Глубокая цель всегда хотя бы немного дальше нас самих. Иногда она велика, иногда почти незаметна: вырастить детей так, чтобы война не продолжилась в них ненавистью; сохранить семью, пережившую годы разлуки; научить нескольких людей ремеслу; лечить, учить, служить, беречь старого родителя. Не спрашивай прежде всего, велика ли цель. Спроси, есть ли в ней кто-нибудь кроме тебя.

Христос говорит о зерне, которое приносит плод. В этом образе все просто: жизнь, которая держит себя только для себя, со временем сжимается; жизнь, которая служит любви, выходит дальше своих границ. Но это не призыв уничтожить себя ради