ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)
.
Зосима немного помолчал.
– Восстановление возвращает то, без чего трудно жить. Если выбито окно, его вставляют, потому что холодно. Если разрушена больница, ее поднимают, потому что больных надо лечить. Это первое добро, и без него нельзя перескакивать к высоким словам. Но созидание начинается дальше: когда человек делает не только то, что нужно ему сейчас, а снова решается вложить свои время и силы в жизнь, которая будет продолжаться после него.
...Разрушить – значит разорвать связь. Дом перестает быть домом, семья оказывается в разных странах, сосед начинает подозревать соседа, ребенок учится бояться раньше, чем доверять. Война разрывает человека с местом, прошлое с будущим, людей друг с другом, иногда самого человека с собственным сердцем. Поэтому созидание – это не просто новые стены. Можно за год поставить квартал, а люди еще долго будут жить в нем как в убежище. Настоящее созидание начинается там, где разорванное снова связывается: дом становится местом жизни, труд – честным делом, сосед – не угрозой, ребенок – не наследником нашей войны, а человек снова способен отдать часть себя тому, что может однажды потерять...
После большой беды строить труднее, чем до нее. До войны человек сажает дерево и редко думает, что оно может не дожить до весны. После войны он знает цену разрушению: видел, как дом исчезает за час, как сад сгорает, как многолетний труд становится ямой на земле. Поэтому всякое серьезное созидание после войны требует мужества. Человек уже знает, что все земное хрупко, и все-таки снова начинает.
Кто строит, снова становится уязвимым, потому что приобретает то, что можно потерять. Но если из страха новой потери человек перестанет любить, растить, учить, сажать и строить, война продолжит разрушать его и после того, как замолчит оружие. Иногда последнее разрушение войны происходит уже в мирное время – когда она убеждает человека, что ни к чему больше не стоит привязываться.
.
– Но зачем вкладываться в то, чего сам, может быть, не увидишь? Зачем сажать дерево, если под ним будут сидеть чужие дети, строить школу для тех, кого не знаешь, восстанавливать город, в котором, возможно, сам уже не будешь жить? После всего пережитого разве человек не имеет права сказать: ”Теперь я хочу пожить только для себя”?
.
– Имеет право устать. Имеет право долго собираться с силами. Но если вся жизнь после войны замкнется только на себе, разрушение победит глубже, чем разрушенный дом.
Мы сами живем среди чужого труда. Ходим по дорогам, которых не строили, читаем книги умерших людей, молимся в храмах, возведенных руками мастеров, чьих имен не знаем, сидим под деревьями, которые кто-то посадил задолго до нашего рождения. Человек входит в мир должником, хотя в молодости этого почти не замечает. Он получает язык, веру, ремесло, культуру, землю, память – почти все главное приходит к нему через других...
Зрелость начинается, когда он перестает спрашивать только: ”Что достанется мне?” – и однажды думает: ”Что останется после меня?” Не памятник имени и не табличка на стене, а настоящее продолжение добра. Учитель уйдет, а ученики останутся. Мастер умрет, а дом будет стоять. Мать состарится, а то, чему она научила ребенка, войдет в его отношения с собственными детьми.
...Война сужает время до ближайшего часа: дойти, укрыться, вынести раненого, найти воду, дождаться утра. Это естественно. Но мир начинает возвращаться тогда, когда человек снова способен думать дальше собственного спасения и даже дальше собственной жизни. Созидание всегда немного больше нашей биографии.
И здесь возникает долг перед теми, кого мы никогда не увидим. Мы обязаны передать детям правду о войне, но не имеем права передать им войну как единственный способ смотреть на мир. Ребенок должен знать, что произошло, кто страдал, где была ложь, где мужество, где предательство, где верность. Но он не обязан всю жизнь носить нашу ненависть как фамильную вещь.
...Но если мы восстановим улицы, больницы и школы, а детям передадим страх, подозрение и убеждение, что человек человеку прежде всего враг, значит, война все-таки вошла в будущее вместе с нами.
Настоящее созидание спрашивает не только: ”Что мы построим?” Оно спрашивает: ”Какими станут те, кто будет жить среди построенного нами?”...
.
– Но не слишком ли это высоко? Людям после войны нужны вовсе не великие идеи. Им нужна квартира, работа, лекарства, чтобы ребенка было куда отвести утром, чтобы крыша не текла. Не бывает ли так, что мы начинаем говорить о духовном созидании именно тогда, когда не хотим заниматься грязной, тяжелой, простой работой?
.
Зосима улыбнулся.
– Бывает. И это одна из самых неприятных форм духовной лжи. Человеку иногда легче поговорить о судьбе народа, чем починить соседке дверь.
Голодного надо сначала накормить. Если человеку негде спать, ему нужна кровать, а не речь о высоком предназначении. Если разрушена больница, надо лечить людей. У добра есть порядок, и тот, кто этот порядок презирает, часто любит не человека, а собственные красивые мысли о добре...
Христос кормил голодных. Не говорил им: ”Хлеб слишком земная вещь, думайте о вечном”. Святые строили больницы, странноприимные дома, помогали сиротам, кормили бедных. Они знали простую вещь: человек не состоит из души, которая случайно носит тело.
...Новая жизнь начинается очень буднично. Вода должна течь из крана, крыша – не падать, старик должен получить лекарство, ребенок – возможность учиться, человек – честную работу. Все это не ниже духовной жизни. Если вера не умеет дойти до хлеба, кровати, больничной палаты и человеческого труда, она слишком быстро становится удобной для самого верующего...
...Есть другая крайность – оставить человеку только необходимое. Накормить, обогреть, обеспечить безопасность и решить, что этого достаточно. Можно устроить очень удобное существование, в котором человеку все равно негде жить сердцем.
Вот почему после тяжелых времен люди снова белят стены, сажают цветы, открывают библиотеки, учат детей музыке, восстанавливают парк, расписывают храм. Кажется, будто все это можно отложить. Но человек живет не только тем, что поддерживает работу тела...
Красота напоминает: мир дан нам не только для того, чтобы в нем не умереть.
Конечно, и красотой можно прикрыть тщеславие. Можно поставить дорогой памятник возле домов, где люди мерзнут, и назвать это заботой о культуре. Настоящая красота не презирает нужду. Она делает человеческое