ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)

.

– Значит, человек имеет право потерять доверие к конкретному священнику?

.

– Конечно. Доверие не является церковной обязанностью, которую нужно сохранять после предательства только потому, что перед тобой человек в рясе.

Если пастырь солгал, манипулировал, злоупотребил властью, оправдывал очевидное зло, человеку может понадобиться отойти от него и обратиться к другому священнику. А если совершено преступление или есть опасность для людей, это не должно прятаться под видом ”церковного дела”...

При этом нужно различать грех служителя и действие Божие в Церкви. Таинство не становится недействительным потому, что совершавший его священник оказался нравственно слабым или грешным. Но из этого не следует, что конкретному пастырю нужно продолжать доверять свою жизнь.

.

– А почему тогда Церковь называется Телом Христовым, если в ней столько человеческого несовершенства?

.

– Основание Церкви – не безгрешность ее членов, а Христос.

Посмотри на Литургию. Рядом стоят люди, которые сами, возможно, никогда не выбрали бы друг друга друзьями: разные характеры, судьбы, образование, политические взгляды, опыт войны. Они не становятся одинаковыми. Но слышат одно Евангелие, исповедуют одну веру и подходят к одной Чаше.

Апостол называет Церковь Телом Христовым не потому, что все ее члены совершенны, а потому, что Глава Церкви – Христос и жизнь ее происходит от Него.

...Церковное единство глубже политического согласия. Христианину не выдается вместе с крещением готовое мнение по каждому общественному вопросу. Но отсюда нельзя сделать другой вывод: будто, правда, ложь, справедливость и человеческая жизнь больше не имеют значения. В политике тоже бывают нравственные вопросы...

Церковь не требует одинакового мнения обо всем. Она требует, чтобы никакое мнение не стало разрешением на ложь, ненависть, унижение человека или поклонение земной силе.

.

– А любовь к своему народу? Во время войны она особенно сильна. Может ли она мешать церковному единству?

.

– Любить свой народ естественно. Человек получает язык, культуру, память, землю, множество связей не в пустоте. Нет ничего христианского в презрении к собственной родине.

Но всякое земное добро становится идолом, если получает место Бога.

...Церковь не делает человека безродным. Она напоминает, что ни один народ не исчерпывает Царства Божия и ни одна земная принадлежность не дает права перестать видеть человека в другом.

.

– А если в одном храме стоят люди с разной памятью о войне? Один видит все иначе, чем другой. Не распадется ли тогда само церковное единство?

.

– Церковь не гарантирует всем одну память. Люди пережили разное и будут помнить по-разному.

Опасность начинается там, где моя память становится окончательным судом над человеком рядом. Я знаю свою жизнь изнутри, поэтому легко принимаю ее за всю правду. Но другой тоже стоит перед Христом.

Иногда людям еще рано обниматься. Иногда они не способны разговаривать без боли. Церковь не должна изображать примирение раньше правды. Но она может хранить пространство, где разность не превращается автоматически в расчеловечивание.

Можно не соглашаться с человеком и все же не переставать видеть в нем человека.

.

– А если ненавидят друг друга люди, которые оба называют себя христианами?

.

– Тогда слова о Теле Христовом становятся особенно тяжелыми.

Мы слишком легко говорим: ”Мы братья во Христе”, пока это ничего от нас не требует. Но если другой исповедует того же Христа, а мы спокойно согласились считать его существом, к которому не относятся ни правда, ни милость, возникает противоречие, которое нельзя прикрыть церковной риторикой.

Это не означает, что между христианами невозможно тяжелое противостояние, суд или даже необходимость остановить совершаемое зло. Но христианин не получает права перестать помнить, что окончательный суд над человеком принадлежит Богу.

.

– Тогда как подходить к Чаше, если внутри сознательная ненависть?

.

Зосима ответил осторожно:

– Здесь я бы не раздавал механических правил вне конкретной пастырской ситуации. Человек может находиться в глубокой боли, еще не уметь простить, бояться того, кто причинил ему зло. Это не то же самое, что сознательно хранить ненависть как ценность и говорить: ”Я не хочу никакого примирения с Богом в этом месте моей души”.

Перед Причащением Церковь призывает человека к миру не потому, что требует немедленно почувствовать тепло ко всем. Она требует честности перед Христом.

Иногда человек пока может сказать только: ”Господи, я не могу простить, но не хочу навсегда остаться в этой ненависти”. Это уже совсем другое состояние, чем желание сохранить зло в сердце как свое право.

.

– А должна ли Церковь говорить о несправедливости публично? Или ее дело только молиться и утешать?

.

– Если Церковь ради удобства перестанет называть явное зло злом, ее молчание тоже станет словом.

Но здесь есть другая опасность: превратить Церковь в политический штаб, а Евангелие – в приложение к программе партии или государства.

Церковь говорит о достоинстве человека, правде, убийстве, лжи, милосердии, справедливости не потому, что хочет получить политическую власть, а потому, что Евангелие касается человеческой жизни.

.

– Где же проходит граница между нравственным словом и агитацией?

.

– Нравственное слово обращается к совести человека. Агитация хочет получить его политическую лояльность.

Церковь может сказать: ”Ложь остается ложью”, ”невинного нельзя убивать”, ”воровство не становится честным из-за великой цели”. Но если священник использует амвон, чтобы вместо пробуждения совести требовать безусловного подчинения конкретной политической группе, он рискует подменить церковное служение.

...Церковь должна помогать совести взрослеть, а не забирать ее у человека.

.

– Но ведь во время войны обычный церковный порядок тоже нарушается. Можно ли сказать: сейчас не до поста, правил, длинных служб?

.

– Церковь всегда учитывала человеческую немощь и обстоятельства. Есть болезнь, фронт, тяжелый труд, эвакуация, отсутствие пищи. Для этого существует пастырское рассуждение, а не одна мера для всех.

Но чрезвычайность опасна тем, что постепенно хочет стать постоянным оправданием. Сначала человек говорит: ”Сейчас невозможно”, а через годы уже не помнит, к чему хотел вернуться.

Пост, молитвенное правило, богослужение существуют не для того, чтобы сделать жизнь тяжелее. Они помогают человеку не раствориться полностью в обстоятельствах. Поэтому мера может измениться, но сама духовная жизнь не должна исчезнуть.

.

– А если человек приходит в храм только тогда, когда страшно? Пока все спокойно, Бога почти не вспоминает.

.

– Так и бывает чаще всего... Беда часто открывает дверь, которую человек долго не замечал. Не надо унижать его за то, что он пришел именно из страха.

Проблема не в том, что страх впервые привел его