ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)

Бывает человек начинает с просьбы: ”Спаси моего близкого”, а потом впервые обнаруживает, что отношения с Богом больше этой одной просьбы.

.

– А если он приходит на Литургию и ничего не чувствует? Стоит, слушает, а внутри пусто.

.

– Таинство не становится менее реальным оттого, что человек не пережил сильного чувства...

Мы слишком легко принимаем духовную жизнь за череду внутренних переживаний. Но человек может молиться сухо, почти без утешения, и оставаться верным. Может внимательно стоять на Литургии и не испытать никакого особого чувства. Христос от этого не становится менее реальным.

Чувство может сопровождать веру, но не является ее мерой.

.

– Иногда люди говорят еще другое: ”Я слышу церковные слова, но перестал понимать, что они значат для моей жизни”.

.

– Тогда особенно нужен перевод не богослужения на более простые слова, а самого церковного опыта в жизнь человека. Священник должен уметь объяснить, что покаяние связано с его конкретной неправдой, мир – с тем, как он говорит с женой, милость – с человеком рядом, Евхаристия – с его жизнью во Христе.

Церковный язык не должен оставаться набором красивых слов, смысл которых человек узнает только из словаря...

Но и упрощать веру до нескольких психологических советов нельзя. Иногда человеку нужно постепенно войти в язык Церкви, а не требовать, чтобы Церковь целиком заговорила только языком его сегодняшних привычек.

.

– А может ли храм вообще быть безопасным местом для человека после пережитого?

.

– Он должен быть местом, где человеческое достоинство уважают. Никого не следует заставлять рассказывать травматическую историю ради чужого любопытства, проверять на политическую правильность, унижать за страх или использовать его беду как публичный пример без согласия.

Но слово ”безопасное” тоже не надо понимать как место, где человек никогда не услышит неприятной правды о себе. Евангелие иногда обличает. Исповедь требует называть грех. Безопасность в Церкви не означает свободу от всякого неудобства; она означает, что человека не используют и не унижают.

.

– А приход должен помогать, прежде всего, своим?

.

– У близких действительно есть особая ответственность друг за друга. Было бы странно говорить о любви ко всему человечеству и не замечать старика из собственного прихода.

Но слово ”свой” в Церкви не может стать стеной. В притче о милосердном самарянине вопрос как раз звучит: кто мой ближний? И Христос разворачивает его: не ищи, прежде всего, границу, за которой человек перестает быть твоей заботой; сам стань ближним тому, кто лежит перед тобой.

Помощь начинается с доступного нам человека, но не должна требовать у него членский билет.

.

– Тогда почему именно Евхаристия остается центром всего этого? Столько вопросов – помощь, общество, война, память, политика, раненые. Почему все равно Чаша?

.

Зосима посмотрел в сторону алтаря.

– Потому что Церковь не существует только для решения человеческих проблем. Если бы ее главной задачей было социальное служение, достаточно было бы хорошей благотворительной организации. Если бы только сохранение памяти – музея. Если бы только нравственное воспитание – школы.

В Евхаристии Церковь приходит к своему центру: ко Христу. Верные причащаются Его Тела и Крови. Источник единства – не общая беда и даже не взаимная симпатия, а Сам Господь.

...У Чаши человек приходит не подтвердить собственную историю. Он приходит принять Христа.

.

– А что происходит с умершими в церковной памяти?

.

– Мы не только вспоминаем их между собой. Мы называем их имена перед Богом.

Человеческая память говорит: ”Он был с нами”. Церковная молитва говорит: ”Господи, помяни его”.

Мы не знаем суда Божия о каждом конкретном человеке и не должны придумывать то, чего не знаем. Но знаем, что Христос воскрес, что смерть не уничтожает личность и что Церковь молится об усопших в надежде на воскресение.

Поэтому молитва у могилы не является разговором с пустотой.

.

– А после войны Церковь должна будет хранить память обо всем произошедшем?

.

– Обязательно. Есть погибшие, исповедники верности, разрушенные храмы, трагедии, которые нельзя превращать в удобное забвение.

Но и здесь память должна знать свое место.

...Представь, что война закончилась, прошли десятилетия, а вся приходская жизнь все еще вращается только вокруг военных годовщин, памятных досок, погибших, фронтовых историй. Молодой человек приходит в храм, а ему все время объясняют, прежде всего, войну, которую он сам уже не помнит.

Тогда возникает вопрос: сохранила ли Церковь память – или позволила войне остаться своим главным содержанием?

.

– Но разве забывать погибших не страшнее?

.

– Конечно. Речь не о забвении.

Церковь обязана помнить. Но ее центр – не война и даже не память о погибших.

Ее центр – Христос.

Если это забыть, храм действительно может превратиться в музей великой боли. А Церковь призвана вести человека дальше – к покаянию, благодарению, Причащению, любви, жизни с Богом.

Война – часть человеческой истории. Она не является содержанием Евангелия.

.

– Церковь нужна человеку и тогда, когда война закончилась.

.

...Особенно ясно это становится именно тогда. Пока страшно, человеку легко понять, зачем просить Бога о помощи. Потом дома будут восстановлены, дети вернутся к обычной жизни, появятся работа, планы, праздники – и снова встанут самые старые человеческие вопросы: ради чего мне дана жизнь, что делать со свободой, как любить, стареть, умирать, благодарить, каяться?

Церковь не учреждение для чрезвычайных ситуаций.

Она нужна человеку не потому, что мир разрушен, а потому, что человек создан для Бога.

Несколько минут они молчали. За окнами была ночь, и где-то далеко еще доносились звуки войны.

.

– Тогда можно сказать, что Церковь возвращает человеку его настоящее место?

.

– Лучше сказать: она снова показывает ему, перед Кем он живет и рядом с кем стоит.

Война заставляет человека думать, что весь мир состоит только из ее событий. Церковь не делает вид, будто войны нет. Она просто не позволяет ей стать всем миром.

Завтра в храм снова придут разные люди – со своей памятью, правотой, ошибками, обидами, страхами. Они не станут одинаковыми и не получат ответов на все вопросы. Но снова услышат одно Евангелие. Снова произнесут вместе: ”Господи, помилуй”. И снова подойдут к одному Христу.

И, именно с этого начинается единство, которое человек сам создать не способен.

.