Двухголовый всадник - Наталья Звягинцева
Граф со странником Прокопием на коляску взобрались, разместились на обтянутом кожей диване. Рядом в нетерпении гарцевал Громов на рыжей длинноногой кобыле, которую ему присоветовал Саид из местной конюшни, и теперь он в каждый удобный случай её выбирал. Здесь же подле своего отдохнувшего коня топтался Тимофей, был он доволен и то и дело одобрительно покрякивал, искоса глядя на понурого сказочника. Старичок, видать смирившись со своею судьбой, больше не плакался и не просил отпустить его, лишь поминутно вздыхал и сильнее горбился.
Солнце стояло высоко, припекая по-летнему. Николай Алексеевич в светлом узком по фигуре сюртуке, в тонких белых перчатках и элегантной лёгкой шляпе из флорентийской соломки выглядел настоящим столичным щёголем. Свою привычную чёрную трость он сменил на белёную, заострённую книзу тросточку.
– Трогай, Саид, – приказал Вислотский.
Выехав со двора, коляска весело понеслась по сухой укатанной дороге, что вилась меж лугами и полями. Некоторое время ехали по высокому берегу Ужовки, где грунтовка так близко подходила к краю, что, имея острый глаз, можно было различить блестящие спинки шмыгающих в воде рыбок.
Вскорости дорога нырнула под сень кудрявых берёз, от чего наступила прохлада и ехать стало значительно приятнее. Гнедые радостно затрясли гривами и припустили ещё быстрее. Берёзы начали уступать место разлапистым елям, лес пошёл смешанный. Запахло смолой и хвоей, но и мошкара оживилась, налетела со всех сторон, стала одолевать так, что пришлось остановиться и сломить с придорожного куста веточку для графа, чтобы было сподручнее ему мошкару отгонять.
– Что, старик, невесёлый сидишь? – откинувшись на спинку дивана и помахивая перед лицом веткой, поинтересовался Николай Алексеевич. – Или вину за собой какую чувствуешь?
Прокопий грустно покосился на Вислотского, потом на Громова, ехавшего на своей рыжей кобыле впритирку к коляске, и потупил взгляд.
– Значит, есть что-то, – удовлетворённо кивнул граф. – Рассказывай, старик, что тем вечером случилось. Всё равно в дороге заняться нечем.
– Расскажу, мил господин, всё расскажу. Вижу теперь, что нет мне смысла таиться, – тяжко вздохнул Прокопий и начал свою исповедь.
Так граф узнал о том, как присоветовали страннику наведаться в имение Власовых. Что-де хозяин там весельчак и шутник и что в скупости он правды не ищет. А как пришёл старик на место, всё истиной оказалось, и за последнюю сказку барин ему аж три серебряных рублика подарил.
– И сказке этой меня сам барин подучил, – продолжал Прокопий. – Ну я её от себя приукрасил, ужасу напустил, кое-какие подробности подпридумал. Чтоб натуральнее получилось…
– Уж куда натуральнее, – усмехнулся Николай Алексеевич, – коли люди после такой сказки пропадать начали. Ну не печалься раньше времени, старик, расскажи лучше, кто эту сказку вместе с хозяевами слушал.
Прокопий суетливо заёрзал, припоминая все подробности.
– Значит так, – торопливо забормотал он, – ужин у них был поздний, сумерки густые стояли. Все собрались за столом на большом таком низком балконе, с которого лестница прямо в сад выходит. Красивая лестница, с каменными перилами. На столе яства всякие, посуда богатая, приборы серебряные. Меня-то в дом не приглашали, а на балкон этот пустили и стул даже для удобства предложили…
– Много ли народу на том балконе было? – Граф вернул разговор в нужное русло.
– Сейчас припомню. – Старик поскрёб белую бороду. – Барин с барыней были, а у барыни глаза злющие. Кошка она натуральная. То мурлыкать начнёт, но коли ей что не по нраву – сразу когти выпустит да в глаза вцепится. В вашем обществе такие кошки шибко кавалерам нравятся.
– И барину она нравилась? – почему-то шёпотом спросил Вислотский.
– И барину нравилась, – подтвердил старик. – Весь вечер только на неё и смотрел. Были там ещё их сын с дочерью. Вы, мил господин, не сомневайтесь, у меня глаз-то намётанный, привычный я в этих делах распознавать, кто с кем в каких сношениях состоит. Столько люду я на своём веку повстречал разного и разбираюсь не хуже вашего сиятельства.
Прокопий в подтверждение своих слов закивал, закрестился, а потом продолжил.
– Сынок-увалень, сразу видно, не от мира сего, очки на нос нацепил, да то и дело их поправляет, а пальцы все в чернилах, будто писарь церковный какой. Зато барышня хороша, свежа да мила. Но на мать свою совсем не похожая, нет в ней ничего кошачьего.
Ехавший рядом с коляской Василий, сам того не замечая, приосанился. Сначала он занял это место, чтобы присматривать за Тимофеем, не позволяя ему приближаться к старику, дабы не случилось опять каких попыток рукоприкладства. Но теперь, прислушавшись к разговору, стал вникать и интересоваться. Тем временем Прокопий перечислял гостей.
– Видная дама, сразу ясно, из столицы. Все пальцы в перстнях, на шее жемчуга дорогие и платье шибко странное, не иначе как по последней моде. Зато муженёк её щуплый да тощий, настоящий заморыш. Вот про таких говорят, не в коня корм. Кто такие, я не знаю, мне они не представлялись. Но господин тот, несомненно, высокий пост занимает али богатствами обладает, иначе не польстилась бы на него такая женщина. – Старик зацокал языком и сглотнул. – Ещё были двое. Старый и молодой. Лицом шибко похожие. Я бы сказал, что это отец и сын, на братьев они не потянут в силу большой разницы в возрасте. Имён тоже не запомнил, незачем мне они. Но тот, который молодой, был в гусарской форме, так что сразу его узнаете.
– Кто ещё был? – спросил граф, продолжая усердно отмахиваться от надоедливой мошкары, что никак не желала понять, как здесь ей не рады.
– Да вроде больше никого и не было, – пожал плечами старик. – Тёрся возле перил какой-то с иноземной наружностью, да он всё время молчал. Господа на него никакого внимания не обращали. И, кажется, ещё один плечистый такой, то ли пришёл, то ли ушёл. Не помню я. Делом был занят. Серебряные рублики отрабатывал.
Тут, немного сбавив ход и поравнявшись с Громовым, вклинился в разговор Тимофей:
– Осталось совсем немного, – весело сообщил крестьянин, – не больше версты лесом, опосля лужок с васильками да небольшая рощица, а там и до усадьбы рукой подать.
– Тпру… – разнёсся по лесу окрик черкеса.
Прямо поперёк дороги лежало поваленное дерево, намертво перегораживая путь. Очередной взмах ветки просвистел неожиданно хлёстко и звонко, затем снова и снова. Что-то звучно ударилось в колёсный обод, раздался хруст и скрежет, от чего гнедые