Двухголовый всадник - Наталья Звягинцева

– Так вы, стало быть, умеете злодеев изобличать и пропажи разыскивать?

– Бывало такое, – уклончиво отозвался Николай Алексеевич. – А вы, вероятно, знаете, как поживает наш общий знакомый?

– У него всё прекрасно, – продолжая обмахиваться веером и строго следить за манипуляциями лакея с блюдами, сообщила Казимова, – мы давно уж дружны семьями. Вот как раз после Москвы случились у него две большие радости.

– Однако, – изобразил лёгкое удивление граф. – Позвольте узнать какие?

– Он стал отцом. Народилась прелестная девочка. Я сама её видела, вылитая мать. И слава богу. – Полина Гаевна остановила лакея, жестом показав, что ей достаточно.

– А вскоре после этого, – продолжил за женой Леонид Степанович, – недели не прошло, как представили его к награде. Вы ведь знаете, на какой важной службе находится Илья Адамович, – с завистью протянул Казимов, – никак что-то значительное совершил. Возможно, как раз в свой московский визит. Вы, случаем, не слыхали об этом?

У графа отлегло от сердца. Казимовы больше хотели выведать у него про дела Штрефера, а вовсе не собирались интересоваться самим графом. В ответ Николай Алексеевич загадочно улыбнулся.

– Не имею ни малейшего представления, – промурлыкал он.

Наконец отделавшись от излишнего внимания Полины Гаевны, которая вновь переключилась на мужа и принялась выговаривать ему своё неудовольствие здешними порядками, а особенно манерой ставить на стол посуду из различных сервизов, Николай Алексеевич взялся за наблюдение.

На графа никто не смотрел, и он чувствовал себя зрителем в театре. На противоположном конце стола Василий о чём-то перешёптывался с Костей. Старецкий-старший и Казимов, оказавшись рядом, оба уставились в свои наполненные тарелки и молча отдавали должное умению власовской кухарки. Синьор Отто сидел с одухотворённым лицом, какое подобает иметь каждому итальянцу-художнику, и рассматривал окружающий пейзаж, однако не забывая при этом то и дело поправлять свои блестящие чёрные волосы. За столом воцарилось подобие мира.

Теперь для Николая Алексеевича существовали лишь выражения лиц присутствующих, за которыми он с живым интересом наблюдал, и, пожалуй что, вторая гренка с паштетом, которую он намеревался съесть. Но если с гренкой всё было предельно ясно, то о лицах предстояло подумать. Было в них что-то нелогичное, не подходящее сложившейся в доме ситуации. Вислотский довольно улыбнулся и, отправив в рот последний кусочек хорошо поджаренного хлеба, принялся неторопливо жевать. Вот теперь пора и детали кое-какие выяснить.

– Позвольте! Позвольте мне с вами не согласиться, – неожиданно взвился Казимов; обращение это предназначалось Ивану Аркадьевичу Старецкому. – По мне, так всему причиною стал болтливый старик, что языком мелет что хочет.

– Вот как, любезный Леонид Степанович, – вспыхнул усач; по всему было видно, эти двое не сейчас затеяли этот спор. – А кто, разрешите узнать, изготовил ту злополучную голову, что поутру вместо капусты на грядке росла?

При этом замечании итальянец побледнел, отчего тёмно-карие глаза его сделались ещё выразительнее. Сложив руки у груди и опустив низко голову, он что-то быстро забормотал.

– Не старайтесь, синьор Отто, не отпустится вам этот грех, – громко хмыкнул Иван Аркадьевич. – Смастерил этакую диковину, ну один в один настоящая голова Родиона Романовича, разве что разговаривать не может. Сам видел. И думаете, что это никак не аукнется? Нет уж, за свои дела расплачиваться надобно. Не божье это дело – двойников человеческих мастерить…

– Неужто и перепутать можно? – ахнул Николай Алексеевич, сделал он это совершенно намеренно. – И как это вам так удалось, синьор Отто?

Цели своей граф достиг: все прочие разговоры за столом стихли, все взгляды устремились на него.

– Выходит, что эта голова была сделана синьором Отто перед исчезновением господина Власова?

– Вовсе нет, – ответила Люба, – папенька поначалу ведь не портреты хотел заказать, а наши скульптуры в полный рост. Мы тогда только из заграничной поездки вернулись, вот папа и решил наш дом, как у них, обставить. И непременно чтобы со скульптурами. Было это два года назад. Джованни сделал папье-маше головы и раскрасил так, что очень похоже смотрелось. Но папеньке отчего-то не понравилось, он передумал и решил заменить статуи на портреты. А голова эта так и осталась…

– И где же сейчас та голова? Можно ли её увидеть?

– Она в моей мастерской, – с готовностью рассказал итальянец, – только уже не такая настоящая, испачкалась да подмокла немного…

Голос синьора Отто потонул в новой буре, что случилась меж двумя заядлыми спорщиками.

– А вот что соседушка мой дорогой был тот ещё весельчак и разных шуток устроитель, – позабыв об обеде, вновь взвился Иван Аркадьевич, – неужто и с этим не согласитесь?

– Отчего ж, этот факт всем известен, – нехотя подтвердил Казимов, – ещё с самой юности за ним подобное водилось.

Старецкий в сильном возбуждении вскочил с места, затопал ногами и энергично затряс кулаком:

– Ага, значит, сегодня моя взяла!

– Вовсе нет, – обидно фыркнул Казимов, – я лишь согласился, что наш общий друг – и замечу, что это не делает нас с вами друзьями, – был любителем устраивать розыгрыши. И только в этом. Сам же я по-прежнему считаю, что виновен старик, это ему пришла на ум та сказочка. За неё ухватился Родион Романович, и вот что из этого вышло.

Щуплость и худоба Казимова создавали ложное впечатление, что его легко можно победить в споре. Но не зря он вращался в самых высоких кругах Петербурга, где умение полемизировать и выходить пусть не победителем, а хотя бы не проигравшим, было жизненно необходимым. Леонид Степанович постиг сию премудрость ещё в юности и до сих пор блестяще ею пользовался.

– А вы, Иван Аркадьевич, уж больно всё близко к сердцу принимаете, того и гляди, удар хватит – раскраснелись не по годам, полно вам кренделя здесь ногами выписывать, присядьте, отдышаться вам надо. – Казимов небрежно отмахнулся рукой от побагровевшего на глазах Старецкого.

Назревала сильная ссора, и тут, к всеобщему облегчению, вступила в разговор Полина Гаевна. Она подняла вверх палец со сверкающим крупным камнем – Старецкий, отступив назад, присел-таки на краешек стула – и низким грудным голосом произнесла:

– Спор ваш глуп, господа, и бесполезен. Уж не первый день вы толкуете об одном и том же. Вон, Николай Алексеевич ничегошеньки понять не может, всё лоб морщит. Дело не в сказке и не в капустной голове, а в том, что Родион Романович заманил нас сюда громкими обещаниями да заверениями в своих дружеских чувствах. Только признаюсь, что сильно удивлена была его приглашению. Ведь они с Леонидом в молодости дружны были, словно братья, а потом их финансовые интересы сильно разошлись. Что-то они тогда не поделили. То ли контракт, то ли выгодное предприятие. С тех пор мы про господина