Молот Тельхинов - Дмитрий Александрович Емец

– Ненавижу секайл! Секайлы – это которые древневидл убивают. За всякие чиркальные когти, пластины, глаза у магов много чего выменять можно. Вот секайлы этим и промышляют. А ещё они магию вытягивают из древневидл и разными способами её запасают. Рыжьём[3] эта магия называется, – пояснил он.

– Вы меня спасли! – воскликнула Фиоля. – Спасибо!

Спаситель взглянул на неё. Нижняя челюсть у него была размеров настолько героических, что о неё можно было сломать кулак. Одет он был в жилетку из звериных шкур, открывавшую мощные руки, покрытые жёстким волосом.

– Ну как, красава, не испужалась? Самочуха хорошая? Ну и славно! Двенадцатиглавника вот из-за тебя добить пришлось. Да только он, бедняга, всё равно не жилец был. Меня звать Тарарах. Питекантроп Тарарах. Может, кто слыхал? Никто не слыхал? Ну и ладно.

– А что вы делали на дереве? – спросил Кузя.

– Прятался. Вас услышал и залез, – ответил Тарарах.

– То есть если бы Фиоля не подошла к источнику…

– Вы бы меня и не увидели. Я за общением не гоняюсь. Тут, у Костянки, не таковский лес, где ко всякому путнику надо кидаться с воплями: «Брат, давай дружбанить!»

Тень, сама знавшая толк в прятках, деловито оглядела дерево, понимающе кивнула и шмыгнула носом по четвёртому типу. Четвёртый тип – это когда делаешь один вдох и два коротких выдоха. Получается такое ежиное: «фыр-фу-фуф».

– Вы вообще куда направлялись? – спросил Тарарах.

– В Костянку, – ответила Тень.

Тарарах очень удивился.

– Зачем вам туда? Скверное место.

– Знаем, что скверное, но долгая история, – сказала Фиоля и, обменявшись взглядами с Кузей, рассказала о молоте тельхинов.

– Да-а-а, – протянул питекантроп. – Паршивое дело выходит с этим молотом! Там, в Костянке, кого только нет. И гномы, и нежить всякая… Запросто могли свистнуть и молот, и чего угодно. Но ежели вы думаете, что туда заявитесь, а они вам молот на блюдечке вынесут… Сознаёмся, мол, раскаялись, обещаем впредь не грешить, загладим долг перед обществом… Откуда идёте-то?

– Из Школы вождей, – сказала Тень.

Тарарах недоверчиво посмотрел на неё, Кузю, Рюрика, а потом что-то смекнул и расхохотался.

– Серьёзно? Вождята, значит? Я, стал быть, к вам иду, а вы от меня? Ну и ну!

Ребята переглянулись.

– Вы идёте к нам? – переспросила она.

– Я ваш новый преподаватель чудиловедения!.. Выдумали, тоже мне, название предмета! Чудил любить надо, а не ведать. Когда кого любишь, он тебе и открывается… А коли не полюбишь, в помёте его не измазюкаешься, так и ведать ничего не будешь.

Тень о чём-то вспомнила.

– А кто визжал так, что мы оглохли? Ну, вы его бросили чудиле в пасть?

Тарарах секунду глядел на Тень с разинутым ртом, а затем хлопнул себя по лбу, кинулся к отрубленной голове и выудил из её пасти маленького, очень возмущённого человечка. Руки и ноги у него были как корни.

– Прости, Федя! Совсем забыл про тебя! Из головы прям вывалилось! – обратился к нему Тарарах, вытирая его о свою жилетку и убирая в особый нарядный мешочек.

– Это альраун мой, визжальный человечек из корней мандрагоры… Федей звать… Истинное имя у него такое, что язык сломаешь. Что-то типа Феоэдудяэодяоэлиуэс. Я зову его Федей. Альрауны, они, стал быть, жуть какие капризные. Их, ежели по всем правилам, надо одевать в белые одежды с золотым поясом, купать каждую пятницу и держать в коробке. А ежели ему чего не по вкусу, он вопить начинает для внимания. А уж вопить он могёт знамо как! Вопнёт так вопнёт! Сами слыхали!

Земля затряслась. Зазвенели обледеневшие ветви. Тарарах обернулся. На него, выставив рог, летел хрюйс. Хрюйс был не гений и соображал порой туговато. Он наконец смекнул, что неподалёку лежит огромная мёртвая чудила, а рядом с ней стоит непонятный дядька. И что надо бы на всякий случай проткнуть этого дядьку рогом…

Тарарах поступил довольно странно. Вначале он хотел было залезть на дерево, но внезапно что-то заметил, передумал и кинулся навстречу хрюйсу.

– А ну СТОЙ, ДУРАЧИЛА! СТОЯТЬ, КОМУ СКАЗАЛ! – рявкнул он таким страшным голосом, что – невиданное дело – хрюйс осел на задние лапы. Острый рог остановился в метре от груди Тарараха. Питекантроп с облегчением выдохнул.

– Уф! Это что за фокусы? Ты куда бежал? Не видишь, тут ветка? Ты прямо веткой на глаз бежал… Тьфу ты… глазом на ветку!

И, отломив острую, с ледяным выступом ветку, Тарарах укоризненно помахал ею перед носом хрюйса. Кузя только сейчас сообразил, что означал его облегчённый выдох. Чудиловед радовался за хрюйса.

– Вы его не испугались? Это ж хрюйс! – спросил Кузя недоверчиво.

– Что я, девочка-свинарка, чтоб хрюйсов всяких бояться? Сроду такого не было, чтоб мне чудила какая повредила! Я энтих… ну, которые всякие там драковидлы, нынешники и прочие… изнутри чую! – И Тарарах потрепал хрюйса по пластинам брони.

Рюрик Мощный ревниво засопел. Прежде хрюйс только ему позволял такое делать.

– Вообще никакая чудила никогда не трогала? – не поверил Кузя.

На волосатых руках Тарараха было немало шрамов, а на шее – ожог от драконьего пламени. Кроме того, верхняя часть левого уха была кем-то отгрызена.

Питекантроп смутился:

– Ну, всякое бывает, канешн! Иной раз лечишь дурачилу, а она грызть тебя с перепугу начнёт. Такое, стал быть, дело.

– Вы лечите чудил? – спросил Кузя.

Тарараху вопрос не понравился. Он нахмурился. Брови у него были ершистые, а глаза чёрные и выпуклые, как маслины.

– А ты думал, чудилы не болеют?.. Лежит себе такая страхолюдина под корягой и рычит, а лечиться не желает. Ты к ней суёшься с лекарством, живи, мол, рожа страшная, а она тебя тяпает. Ну дурачила, мозг с горошину, что с неё взять?

Питекантроп повернулся и поманил их за собой.

– Вот что, ребята, у меня тут шалаш недалеко и костерок. Раз уж мы двенадцатиглавника грохнули, надо теперь подкрепиться. Не пропадать же мясу!.. Хотя какое тут мясо? Одни кости.

– Двенадцатиглавник – это древневидла! Их нельзя есть! – сказал Кузя.

– Ну да, – легко согласился Тарарах. – Их, канешн, с разбором лопать нужно. Только те куски, которые я вам давать буду. Иначе – ни-ни! Я этих двенадцатиглавников как облупленных знаю. Они, почитай, такие же, как шестиглавники и девятиглавники, только голов побольше.

Это он говорил, уже разделывая секирой тушу. Действовал очень ловко. Кожу снимал так, чтобы не повредить. Верхний край секиры был отточен острее бритвы.

– Сделаю потом нагрудник или, там, куртку новую. Я ведь как бессмертным стал… Слопал,