Молот Тельхинов - Дмитрий Александрович Емец
Послышался свист. Стрела ударила Герцога в спину. Мудрое тело древневидлы отреагировало быстрее, чем мозг осознал угрозу. Толстый Герцог ощутил, как вдоль позвоночника, протыкая ткань, у него проступают шипы. Бедная купеческая рубаха, как ей не везёт! То осиновый кол, то шипы чудилы. Стрела срикошетила. В следующий миг развернувшееся щупальце сдёрнуло с крыши лучника – белобрысого парня с перекошенным от ужаса лицом.
Мировуд тем временем метнул свой посох. Метнул не как копьё, а с раскрутом, как обычную городошную биту[8]. Несколько раз провернувшись в воздухе, посох снёс с ног ещё троих. Они рухнули на снег и не могли двинуться. Их связали с посохом тонкие серебристые нити. Стоило Мировуду шевельнуть посохом, как лежащие вскрикивали от боли. Рядом с одним валялся шестопёр, рядом с другим – нож. Третий был с небольшим топориком, увенчанным острым наконечником. Пожалуй, эту штуку при необходимости можно было бы метнуть, и она просадила бы щит.
– У меня есть вредная привычка. Перед тем как кого-то убить, я прошу его представиться! Кто вы такие? Если секайлы, то я вас не помню! – заявил волхв.
– Мы тоже тебя не помним! – прохрипел рыжий детина, тот самый, что выронил шестопёр. – Мы недавно среди секайл! Не убивай меня! Я царь, и сын царя, и внук царя!
– В самом деле? И почему же ты не на троне? – спросил волхв.
– Я вынужден скрываться. Мой дядя отравил моего отца. За мою голову назначена награда.
– Ай-ай-ай. Это такой намёк, чтобы я не выбрасывал твою голову, а отправил её дяде? А ты кто такой? – спросил Мировуд у другого разбойника.
– Сын главного визиря. Султан казнил моего отца, а мне послал шёлковый шнурок. Я выпрыгнул из окна в океан. Султан уверен, что меня сожрали рыбы, потому что я утопил тело раба в своей окровавленной одежде.
– Ай-ай-ай! Очень великодушно со стороны раба было помочь господину. А ты кто?
– Я Тэрбиш, сын хана кочевников, великого Нэргуя, – ответил смуглый юноша, рядом с которым в снегу валялся нож.
– И какой ты счёту сын, позволь узнать?
– Триста первый.
– Несчастное число. До трёхсот – ещё куда ни шло, а вот дальше! Давно заметил, что, когда у хана рождается триста первый сын, первые триста почему-то совершенно не рады братику. Все значимые должности в орде давно поделены, и ханши насмерть перегрызлись между собой. Одна радость! Сёстры! Молодые женщины – крайне великодушные создания, ну, до момента, как станут ханшами, разумеется. Сколько у тебя сестёр, Тэрбиш, сын Нэргуя?
– Четыреста! – сказал Тэрбиш. – Сёстры души во мне не чаяли и помогли мне бежать. Зашили меня в шкуру дохлого осла. Шкуру вынесли из города три подкупленных телохранителя. За это их всех живыми сварили в масле.
– Гадость какая! Зачем было портить масло? А ты кто? – спросил Мировуд у юноши, который выстрелил в Герцога из лука.
– Я Кролиг, сын Герцога! – ответил юноша.
От удивления Герцог разжал щупальца, которыми его держал.
– У меня нет детей! – заявил он.
Юноша поднялся на ноги. Ростом он был с Герцога, хрупкий на вид, но решительный.
– Можешь убить меня, но мне так сказала моя почтенная мать, – упрямо сказал он.
Мировуд расхохотался.
– Герцог, у тебя теперь два выхода: либо убить ложного сына, либо поверить его почтенной матери и всё-таки признать его. Я бы поверил. Тем более что рабочих и крестьян среди секайл, как ты сам видел, практически не встречается.
– Как звали твою мать? – спросил Герцог.
– Гунна, – ответил Кролиг.
Герцог задумался, потом отвёл Мировуда в сторону и тихо проговорил ему:
– У моей матери была служанка Гунна. Матери она не нравилась, и однажды она просто выставила её за порог… Но я никогда не слышал, чтобы у Гунны был сын…
– Этот парень чуть не пристрелил тебя из лука, хотя лично даже не знал. Типичный эдипов комплекс. Когда сын впервые видит отца, он всегда на него набрасывается. Не веришь Гунне, поверь древним мифам, – сказал Мировуд. – Но давай пока что отложим этот разговор. К нам идёт шаман! Хорошо, что мы не прикончили никого из секайл! Теперь с нами хотя бы поговорят.
* * *
Шаман был маленький, встрёпанный, до черноты грязный и с обкусанными ногтями. По снегу он шёл босиком, не ощущая холода. Из его медвежьей жилетки торчали ветки и солома. Лицо было крохотным, безбородым, красным. Поблёскивали маленькие глазки и алел на пятку похожий нос.
Шамана окружала толпа секайл. Мировуда и Герцога она мгновенно взяла в кольцо, причём и Кролиг, и Тэрбиш, и внук царя с шестопёром мгновенно улетучились. В том, как пресекались все возможные попытки к бегству, угадывался немалый опыт. Несколько лучников, чтобы оказаться выше толпы, вскарабкались на плечи к товарищам. Не самое удобное положение, чтобы пускать стрелы, но что-то подсказывало, что промаха не будет.
– Тебя, и правда, здесь как-то не любят, – язвительно заметил Герцог.
– О солнце души моей! Меня невозможно не любить! От меня тут просто отвыкли, – отозвался волхв.
Толпа раздвинулась, пропуская шамана. Маленькие, на бусины похожие глазки нашарили волхва. Сказать, что шаман обрадовался, было бы преувеличением.
– Это ты, Мировуд? Говорил я вам, что он вернётся один? Где те двадцать секайл, которых ты увёл с собой в последний раз? – проскрипел шаман.
– А где чиркальный коготь гидры и кисточка грифонова хвоста? За сколько ты их продал и поделился ли с охотниками, которые их добыли? – в тон ему ответил Мировуд.
Шаман закашлялся, кое-кто из секайл стал вопросительно поглядывать на кучу костей, что-то соображая, и Герцог не в первый уже раз в жизни убедился, что ответ вопросом на вопрос – лучшая форма дискуссии.
Шаман крякнул, и у него в руке сам собой возник варган. Но Мировуд оказался быстрее. Прежде чем воздух завибрировал, он оттолкнул Герцога своим посохом. Когда-то того лягнул задним копытом каркаданн, которого не устроила степень доброты во взгляде Герцога. Так вот – толчок посохом лишь немногим уступал удару копыта. Герцог поднялся в воздух и приземлился в толпу секайл. Те дружелюбно встретили его рогатинами[9] и копьями, но Герцог успел свернуться в шар, из которого со свистом выдвинулись шипы. Бедная упырская рубаха опять сильно пострадала.