Молот Тельхинов - Дмитрий Александрович Емец

– А, ясно! – отозвалась Тень, ничуть не успокоенная его словами.

Дорогу Рюрику преграждала ветка. Он отвёл её в сторону. Ветка сломалась, но треск при этом раздался от соседнего дерева.

– Да… тут деревья малость чудят! – добродушно признал Тарарах. – Бывает, одно толкнёшь, а упадёт другое. Или вечером сжёг его, стал быть, на костре, а утром оно опять торчит, и снова – старое и сухое.

– А мертвяки тут есть? – спросила Фиоля.

Без особого страха, просто для информации. В ней пробуждалась арысь. Она шла чутко. Вслушивалась, вглядывалась.

– Не-а, – ответил Тарарах. – Откуда? Вот уж кого не видал, того не видал.

Тень с облегчением вздохнула.

– Да только, – продолжал питекантроп, – ночью как-то просыпаюсь и слышу: снег скрипит. И, как в этих краях бывает, не пойми с какой стороны. Не стал в героя играть: на дерево влез, к стволу прижался и жду. Вижу: выходят двое и шмыг к костру. С виду натуральные секайлы. Один с копьём, у другого – сломанный меч. Ходят-бродят вокруг костра, меня, стал быть, вынюхивают. Котелок опрокинули, одеяло всё насквозь истыкали. Так всю ночь и проходили, а на рассвете ушли.

– Может, действительно секайлы? – спросила Тень.

Тарарах охотно с ней согласился.

– Вот и я ж говорю! Ежели кто одевается, как секайла, и вооружён, как секайла, и морда у него, как у секайлы, то обычно это секайла и есть! Да только больно уж они тупые. Чтоб башки не задрать, когда следы прямо к дереву идут! И нагрудники у них изрублены. А у того, что с копьём, нога сломана. Ну не может секайла, у которого кость торчит, всю ночь бродить! Ни в жись не поверю.

– Может, они всё-таки живые? Ну израненные только? – спросил Рюрик неуверенно.

Тарарах ободряюще хлопнул его по плечу.

– Во, дело говоришь! По мне, если не можешь точно сказать, что кто-то мертвяк, то нечего на него и клепать. Верно я говорю?

Желающих спорить не нашлось.

Они поднялись на плоский древний холм. Тарарах вспоминал дорогу. Земля дрожала. Из множества разломов и трещин пробивалось алое сияние. Что-то на дне кипело и дымилось, лопались тягучие пузыри. Хрюйс и лошадла присмирели, словно маленькие испуганные козявочки. Юным варягам тоже было тревожно, поэтому они ещё раз громко повторили, что им наплевать. А Рюрик так даже и плюнул в трещину, раскрывшуюся у его ног.

Тарарах тряхнул косматой головой.

– А вот этого бы я на твоём месте не делал. Даже не смотрел бы туда лишний раз!

– Почему?

Питекантроп задумался. Ему было трудно выражать сложные мысли. Он принимался шевелить пальцами, двигать губами, поднимать брови, и вид у него был такой, словно он ворочает тяжеленный камень.

– Да тут, стал быть, дело такое. Когда смотришь на чтой-то жуткое – оно тоже смотрит на тебя. А тебе это надо? У меня вот тоже дружбан был не разлей вода… вместе на стенах пещеры углём рисовали. Как узнает, что есть где какая жуть, мигом мчит поглазеть. Хоть издали, хоть одним глазком. И что? Как-то убежал, да и не вернулся. Лучше смотрите на горы! Вон там гряда начинается – ворота в Костянку! Да только, чтоб туда попасть, надо через реку Стикс переправиться. Но это завтра… А пока заночуем!

– Здесь на холме заночуем? – спросил Кузя.

– На холме не надо. В низинке. Место уютное: яма такая, почти без грязюки, – сказал Тарарах.

Кузя, Тень и Рюрик многозначительно переглянулись. Они достаточно изучили питекантропа. Тарарах был настолько неприхотлив, что уютным ему казалось вообще всякое место. Дупло – укреплённый замок. Шалаш из двух палок – вилла императора Базилика. Если же рядом имелась лужа, то это вилла с бассейном.

Питекантроп смутился:

– А чего такого? Нормальное ж место, безветренное… Надо только вон те огромные кучи помёта убрать, пока в них хрюйс не вывалялся.

Всю ночь они просидели у костра. Дров перевели кучу, но толком не согрелись. Огонь казался каким-то холодным. Несколько раз Кузя быстро проводил над ним рукой, убеждаясь, что так оно и есть.

– Не делай этого больше! – посоветовал Тарарах. – Даже если огонь холодный, он всё равно огонь. Уважай его!

Кузя заметил, что питекантроп держит секиру под рукой, хотя и прикрыл её шкурой. Хрюйс и лошадла жались к костру. Стояли и пыхтели, даже не думая пастись. Огонь отблёскивал в их выпуклых глазах. Визжальный человечек Федя вылез из сумки и тоже глядел на огонь. Тарарах страшно округлил глаза, чтобы все вели себя так, будто Феди не замечают. Кузя удивился, но вспомнил, как ведёт себя разбуженная Фиоля… Барабанные перепонки не для того созданы, чтобы мандрагор сверлил их воплями да заодно и мертвяков привлекал.

Немного погодя усталость взяла своё и Кузя задремал. Во сне он мёрз, и ему снился какой-то бред, будто он не спит, а кто-то шепчет ему, что это не сон в полусне предсонья. «Это как?» – растерялся Кузя. «Дрых в задрыхе, но не дрых! Полуявь и полушмыг! Храп в захрапе, но не храп! Полусон и полумрак!» – отозвался неведомый голос. Но странная беседа прервалась: Кузя проснулся от двойного вопля. Первый крик, короткий и хриплый, был Фиолин. Второй – словно шилом кольнули в ухо. Это кричал мандрагор Федя. Кузя вскочил и приготовился бежать на помощь. Но Фиоля уже помогла себе сама: к земле прижалась готовая к прыжку арысь.

Вот арысь прыгнула, в кого-то вцепилась, и они покатилась по земле прямо через костёр. Тот, кого арысь драла задними лапами, сумел отбросить её и освободиться. Кузя разглядел крупную фигуру в ржавом нагруднике. Под шлемом, сплюснутым мощнейшим ударом палицы, белел череп. Глазницы тускло сияли зелёным могильным светом. На поясе болтались пустые ножны. Секунду-другую фигура стояла неподвижно, потом повернулась и ушкандыбала в лес на шатких костяных ногах. Арысь не преследовала её, осталась у костра. Как бывало после мгновенных экстренных превращений, её колотила крупная дрожь.

Тарарах, замешкавшийся, потому что и он тоже спал, примчался с секирой в руках. Арысь подалась назад и предупреждающе зашипела. Однако питекантроп уже и сам разобрался, что к чему.

– О, арыська! – произнёс он радостно, ничуть не удивившись превращению цезаревны, и привычным движением отправил секиру в ножны из двух верёвок и куска жёсткой шкуры.

– Кто это такой? – спросил Кузя, кивая на глубокие следы в снегу. – Скелет в нагруднике и смятом шлеме, с пустыми ножнами?

– Ну если скелет, то драугр. Мертвец, который был оживлён для охраны сокровищ. Обычно какой-то известный воин прошлого, – ответил Тарарах.

– От него же одни