Незримый фронт - В. И. Савостьянов
В блоке № 10 избитых парней всегда ждали друзья: блоковый староста, чех Эриш, француз писарь Жорж и украинец Бугай, работавший на лагерной кухне. И молодые подпольщики, возвращаясь с работы, не оставались голодными.
Вообще, нужно сказать, взаимопомощь узников из разных стран — товарищей по несчастью в лагере была развита в высокой степени. Вспоминается случай, когда в смешанный польско-русский блок № 45 пригнали новую крупную партию заключенных. В пути им долгое время не давали ни пищи, ни воды. Не дали им ничего и по прибытии в лагерь — «не успели зарегистрировать». Людям грозила голодная смерть. Блоковый староста, пятидесятипятилетний польский коммунист, стал вместе с группой русских заключенных ходить по баракам и собирать по крохам пищу для прибывших пленников. Это было в одно из воскресений, а в понедельник староста блока исчез бесследно. Слух о гибели коммуниста быстро распространился по лагерю и способствовал еще большему сплочению сил подполья.
Нас, советских людей, входивших в руководящую тройку подполья, особенно радовали успехи наших соотечественников. Как-то мы узнали, что советские заключенные наладили порчу цемента и строительных красок на складе под Ораниенбургом. Дело дошло до того, что во время одной из бомбардировок смельчаки подожгли склад, предварительно испортив огнетушители. В результате сгорели несколько бараков, набитых стройматериалами.
Но без укрепления интернациональных связей среди заключенных расширять работу советского подполья было очень трудно.
Советские узники, находившиеся на особом счету у эсэсовцев, не могли и мечтать, чтобы их представители попали, например, на работу в лагерную канцелярию, хлебопекарню, прачечную и в другие команды, в которых можно было доставать хлеб, одежду, белье, а главное, завязывать сношения с внешними командами. В числе блоковых старост, писарей, бригадиров и даже звеньевых также не было ни одного советского заключенного. Все это ставило любого советского узника в зависимость, не только от эсэсовцев, но и от иностранных заключенных, выполнявших различные функции в лагере.
Главные ворота (центральная брама) лагеря Заксенхаузен. Войдя в эти ворота, узники должны были забыть, что они люди. Их ожидали террор, голод, смерть.
Это не укрепления Вердена, не заграждения линии Мажино. Так был укреплен Заксенхаузен изнутри, чтобы никто не мог уйти с этой «фабрики смерти».
Особо важных «преступников» упрятывали за эти стены. Отсюда, из внутренней тюрьмы, была одна дорога — в крематорий.
В первой половине 1943 года у заключенных стали возникать замыслы об освобождении из плена путем вооруженного восстания. Кто из нас не мечтал снова влиться в ряды родной армии и вместе с ней громить ненавистного врага?
Готовясь к восстанию, надо было прежде всего укрепить физические силы людей, на плечи которых легла бы основная тяжесть в смертельной схватке с восемнадцатью ротами эсэсовцев, охранявших лагерь.
В этом деле опять-таки важную роль должны были сыграть интернациональные связи. Как раз в это время эсэсовская клика разрешила всем узникам, кроме русских, получать посылки из дому и продовольственные пакеты от Международного Красного Креста.
Чтобы расширить помощь иностранных заключенных нашим обессиленным товарищам, нужно было резко повысить авторитет советских людей в глазах всего лагеря. Мы решительно потребовали, чтобы советские узники прекратили попрошайничество, перестали заглядывать в мусорные ящики, как бы ни был пуст желудок. Мы добивались, чтобы наши люди были побриты и вообще следили за своим внешним видом.
Трудно было добиваться этого в тех кошмарных условиях, но однажды нам помог случай.
По лагерю пронесся слух, что утром на общелагерную поверку впервые будут выведены узники «Арбайтскригсгефангенлагеря», которые до этого содержались в строгой изоляции.
Они жили в страшной тесноте, подвергались неописуемым издевательствам. Эсэсовцы, морившие их голодом, сами признавали, что в таких условиях никто не может выжить более полугода.
Настало утро. Тысячи обитателей «большого» лагеря были построены на аппельплаце. На лицах эсэсовцев — улыбки. Они приготовили для нас показательное зрелище: полюбуйтесь, мол, на жалкие остатки Красной Армии. Мы с тревогой ожидали появления военнопленных из «Арбайтскригсгефангенлагеря». Сумеют ли они добрести до нас, построиться и простоять столько, сколько прикажут палачи?
Но вот обычно наглухо закрытые ворота распахнулись. И тут произошло такое, чему удивились не только мы, но и эсэсовцы. Из ворот вышла колонна советских военнопленных. Но как вышла! В строжайшем порядке, четко отбивая шаг, с командирами на левом фланге каждого подразделения, они маршировали, как на параде. Почти скелеты, в лохмотьях, они шагали уверенно и гордо, бросая молчаливый вызов своим тиранам.
Эсэсовцы растерялись. Казалось, даже воздух на плацу пронизан электричеством. Я с волнением смотрел в глаза советским солдатам и офицерам, и сердце мое взволнованно билось. Я понимал, что они вложили весь запас своих духовных и физических сил в этот марш по огромной площади, в эту единственно возможную форму протеста против насильников. С гордостью и любовью смотрели на них советские и иностранные узники. И каждый думал: «Этих не покоришь, эти непременно победят».
Когда кончилась перекличка, восемь русских военнопленных остались недвижно лежать на плацу. До предела истощенные, они не выдержали напряжения и молча, без единого стона умерли в строю за честь еврей Родины.
Тысячам узников нацизма, расходившимся в то утро с площади, хорошо была известна цена этого подвига, продемонстрировавшего великую моральную силу советского народа. Мы все чаще стали замечать после этого «парада» проявления любви иностранных заключенных к своим товарищам — представителям могучей страны социализма. Да и как было не заметить этого, если каждый старался как-то особенно тепло пожать русскому руку, угостить сигаретой или сунуть в карман что-нибудь из съестного. Да и наши люди — из тех, кто в какой-то степени пал духом, — сделали выводы, как нужно вести себя в лагере.
Чтобы еще больше укрепить интернациональные связи, мы стали требовать от русских подпольщиков, хоть в какой-то мере знавших иностранные языки, совершенствовать знание их. Ведь сам факт пусть даже очень короткой беседы с иностранцем на его родном языке будет укреплять нашу дружбу и взаимопонимание. Знание языков особенно ценным оказалось для наших агитаторов. Они могли рассказывать иностранным узникам о преимуществах нашего