Создание человека - Кеннет Уокер
В четверг во второй половине дня я позвонил в дверь довольно мрачного викторианского дома на столь же унылой улице, и дверь мне открыла женщина, которая могла быть только хозяйкой дома. Она провела меня в комнату на первом этаже, предложила присесть и объяснила, что, хотя господин Успенский дома, в данный момент он занят в подвале — проявляет фотографии. Она пообещала сообщить ему о моём приходе. Я был благодарен за представившуюся мне возможность осмотреть комнаты моего учителя, ибо комнаты человека обычно говорят о его характере больше, чем одежда, которую он носит. Каким неподходящим пристанищем было это место для распространителя восточного знания эзотерического свойства! И на этой улице, и в самом доме было так много в высшей степени респектабельного, обывательского, самодовольного и ограниченного в своём кругозоре. Гвендир-роуд возвращала меня к викторианской эпохе, в которую я родился, и меня забавляло, что в этой викторианской обстановке мне вскоре предстоит обсуждать идеи религиозного характера — идеи, которые повергли бы в глубокий шок мою благочестивую старую бабушку-пресвитерианку. В ожидании Успенского было бы любопытно осмотреть его жильё, так что теперь я принялся внимательно его изучать. Здесь стояли диван-кровать, книжный шкаф, два стула возле газового камина и большой стол из красного дерева, на котором лежали пишущая машинка, письменные принадлежности, фотоаппарат, гальванометр и деталь какого-то научного прибора незнакомого свойства. На каминной полке стояла недоеденная банка сардин, лежали остатки буханки хлеба, тарелка, нож с вилкой и несколько кусочков сыра. Очевидно, Успенский недавно перекусил, стоя прямо у камина. Вероятно, он поступил так потому, что стол был настолько загромождён другими вещами, что места для чего-то ещё на нём попросту не оставалось. Комната и её обстановка принадлежали к викторианской эпохе, однако Успенский с лёгким пренебрежением относился к таким викторианским условностям, как аккуратность. Затем я намеревался рассмотреть картины и названия книг, но в этот самый момент дверь открылась и тихо вошёл Успенский. Он извинился за то, что заставил меня ждать, и объяснил, что проявлял и фиксировал фотопластинки и не мог оставить их раньше. Мы сели на два стула у газового камина, затем Успенский посмотрел на меня и произнёс своё обычное вступительное «Ну?».
Я начал с того, что сказал, насколько меня заинтересовали его лекции, и что на меня произвели особое впечатление его слова о наличии у человека нескольких различных управляющих «центров» или
«умов». Я объяснил, что никогда не был удовлетворён взглядами Фрейда на психологию и что мне гораздо ближе та система психологии, которую он излагает в Уорик-Гарденс. Успенский перебил меня: «До сих пор в Уорик-Гарденс мы имели дело только с механикой, а не с психологией.
Психология применима только к человеку, а не к человеку-машине. Я посвятил это время обсуждению различных „центров“ механического человека и того, как они функционируют. Как я уже говорил, изучение психологии применимо только к людям, а до сих пор мы обсуждали не людей, а людей-машин. Психология начнётся очень скоро, и тогда я буду больше говорить о различных путях к саморазвитию».
Я никак не стал это комментировать, потому что не хотел снова обсуждать идею о том, что обычные люди — всего лишь машины. «Могу я задать вам вопрос?» — спросил я его.
«Конечно». — «Почему вы читаете эти лекции, господин Успенский? Каковы ваши мотивы? Это филантропия?»
Он рассмеялся и покачал головой. «Может быть, потому, что, обучая других, человек проясняет собственные идеи? Как вы, вероятно, знаете, я вхожу в преподавательский состав больницы Бартса и нахожу, что чтение лекций студентам именно так воздействует на моё собственное мышление».
«Возможно, отчасти по этой причине», — ответил он и затем снова погрузился в молчание.
«В вашей аудитории очень много людей самых разных профессий. Получаете ли вы иногда полезные сведения из их специальных знаний и находите ли помощь таким образом?»
«Может быть, — ответил он и затем, после долгой паузы, продолжил: — Помимо этих, у меня есть и другие причины, о которых вы, возможно, узнаете позже. В жизни у человека разные обязательства, и если в прошлом он получил помощь из более высокого источника, то должен передать своё знание другим. Это общий принцип».
«Какова цель именно этой системы мысли?» — спросил я.
«У самой системы цели нет. Цель может быть у тех, кто этой системой пользуется, и вам будет полезно, если вы попытаетесь определить собственную цель — необязательно для меня, но для самого себя. Иметь ясную цель в жизни чрезвычайно важно. Мало кто знает, чего хочет, и в этом заключается подлинный смысл многих старых сказок. Например, есть известная сказка о фее или джинне, который неожиданно появляется и обещает исполнить три желания главного героя. Затем сказка повествует о том, как выбирающий не знает, что выбрать».
«Чаще всего он делает настолько неудачный выбор, что ему приходится использовать третье желание, чтобы избавиться от того, что он выбрал прежде. Вы помните случай Мидаса, которому грозила голодная смерть из-за того, что он попросил, чтобы всё, к чему он прикасается, превращалось в золото».
Затем Успенский поинтересовался, как я узнал о собраниях в Уорик-Гарденс, и я сказал ему, что мы с Морисом Николлом — большие друзья и что я пришёл благодаря ему.
«Очень интересно, что вы с ним большие друзья, — заметил Успенский. — Видите ли, вы двое принадлежите к очень разным типам, и вы сильно напоминаете мне двух людей разных типов, которые приходили в московскую группу. Они тоже были большими друзьями. Один из той пары принадлежал к тому же типу, к которому принадлежите вы, но вы — более успешный представитель своего типа, чем был он». Было приятно знать, что ты — успешный представитель своего типа, но в тот конкретный момент мне куда больше хотелось бы, чтобы Успенский воспринял меня как индивидуальность, а не как представителя типа. Поэтому я намеренно направил разговор в другое русло и расспросил о жизни Успенского в