Создание человека - Кеннет Уокер

Вскоре стало заметно, что беседа подходит к концу. Вставив несколько довольно унылых замечаний, я поднялся и попрощался. Успенский был столь же безличен, как и я в нашем довольно бессвязном разговоре, и хотя он сделал несколько интересных общих утверждений, я обнаружил, что оказался ничуть не ближе к нему, чем был в Уорик-Гарденс. Я чувствовал, что эта встреча оказалась неудачной. У Успенского были превосходные манеры; он проводил меня до двери и пригласил заходить к нему снова, когда бы мне этого ни захотелось. Вскоре после того, как я ушёл от него, я подумал о множестве вопросов, которые мне хотелось бы ему задать.

На следующем собрании в Уорик-Гарденс Успенский вернулся к теме различных уровней сознания и усилий «вспоминать себя». Он рекомендовал нам сесть в одиночестве в комнате, где нас вряд ли побеспокоят, положить часы на стол рядом с собой, смотреть на них и выяснить, как долго мы сможем удерживать мысль и чувство, что мы находимся здесь, сидим за столом, смотрим на часы и пытаемся «вспоминать себя». Он сказал, что мы обнаружим: сделать это куда труднее, чем казалось на первый взгляд. В завершение он попросил нас на следующем собрании рассказать о том, как у нас пошли дела с «самовспоминанием» и что мы обнаружили.

Отчёты группы на следующем собрании об усилиях вспоминать себя единодушно сводились к тому, что сделать это очень трудно. Мы обнаружили, что наше внимание постоянно рассеивалось. Незваные мысли то и дело врывались в безмолвный круг нашего самоосознания и выметали нас из него, так что мы тотчас теряли всякое ощущение собственного существования. Мы могли снова «прийти в себя» лишь спустя какие-нибудь пять или десять минут, обнаруживая, что всё это время блуждали в диких мирах своего воображения. На этом собрании в Уорик-Гарденс присутствующие задали множество вопросов на тему «самовспоминания», и немало было сказано о сопряжённых с этим трудностях. Человек довольно учёного вида в первом ряду, в сильных очках, выдвинул следующее возражение против практики самовспоминания: «Но ведь если мы собираемся тратить половину нашего дня на размышления о себе и о том, что мы делаем в данный конкретный момент, это ведь наверняка помешает...»

Успенский прервал его. «Самовспоминание — это не думание о себе или о чём-либо ещё, — сказал он. — Это сознание, или осознание себя и всего, что происходит как внутри, так и вне нас. „Думание“ — это одно, а „сознание“ — совершенно другое. Мы можем думать о предмете „сознания“ и при этом теряем всякое осознание того, что мы пытаемся делать, — вспоминать себя. Может существовать думание без какого-либо осознания думания и, что ещё важнее, может существовать сознание, лишённое какой бы то ни было мысли. Последнее как раз и происходит в высших состояниях сознания. Вы обнаружите, если проявите упорство в своих усилиях самовспоминания, что ассоциативное мышление, которое всё время идёт само по себе, — главное препятствие для достижения нами любого более высокого уровня сознания. Постарайтесь понять то, о чём я говорю, и проверьте это на практике. Откройте для себя разницу между „самоосознанием“ и „думанием о себе“. Не принимайте слепо на веру моё утверждение о том, что человек живёт в состоянии сна, но подвергните его личной проверке. В данный момент вы осознаёте своё присутствие в этой комнате и то, что слушаете меня, поскольку ваше внимание было специально привлечено к этим фактам, но вскоре после того, как вы выйдете из этой комнаты, вы вернётесь к своему прежнему состоянию дневных грёз. Сравните ваше привычное состояние сна наяву с тем состоянием, в котором вы находитесь, когда боретесь за то, чтобы вспоминать себя».

Когда в тот вечер я ехал обратно на Харли-стрит, я обдумывал всё, что сказал Успенский о спящем человечестве. Если действительно правда, что не только я сам, но и все остальные спят, какую революционную перемену нам пришлось бы произвести в нашем взгляде на человеческую жизнь на этой планете! Спящий мир! Мир сонных людей, бродящих по улицам, запершихся в правительственных кабинетах, ведущих государственные дела, спешащих в кулуары палат Парламента, чтобы отдать свои голоса, вершащих правосудие с судейской скамьи; людей, занятых тысячей различных дел и делающих всё это в состоянии, приближающемся к состоянию сна! Да, Успенский хотел, чтобы мы восприняли его слова на этот счёт буквально. Он нарисовал картину мира сомнамбул, мира людей, расхаживающих автоматически, не осознавая того, что они делают, мира людей, ведущих себя совершенно механически и сообразно выработанным привычкам. Он говорил, что человек обладает пятью центрами, или умами, которые управляют функциями мышления, чувства, движения, секса и работой по координации различных физиологических процессов его тела.

Успенский говорил нам, что три наши функции — движения, мышления и чувства — осуществляются в состоянии, приближающемся ко сну. К счастью для нас, эти центры, или умы, выполняли свою работу на низком уровне сознания достаточно хорошо для большинства практических целей. Например, мой «двигательный центр» сейчас вполне сносно вёз меня и мою машину домой, хотя мои чувства и мои мысли были направлены на другие вещи. По всей вероятности, мой двигательный центр выполнял свою работу в этом полусознательном состоянии лучше, чем центры, управлявшие моими мыслями и моими чувствами, поскольку он основательно привык делать своё дело автоматически и почти или вовсе без осознания тех движений, которые он совершал. Да, Успенский действительно имел в виду всё, что говорил о том, что человек спит. Мы жили в «мире лунатиков»! До чего же необычайно было «очнуться» и обнаружить себя в мире, населённом людьми, которые передвигаются в сумерках сознания, всё время воображая, что они полностью бодрствуют. Не было положения более чреватого опасностью, чем это, ибо оно несомненно приводило к огромному непониманию между людьми; и если непонимание служило свидетельством того, что мы спим, тогда, вне всякого сомнения, истинность теории Успенского была доказана в полной мере. В этом нашем мире очень немногие люди понимали друг друга. Это был мир, изобилующий явными нелепостями и грубыми недоразумениями, мир, в котором народы предлагали друг другу дружбу и в то же самое время готовились к войне. Это был мир, в котором политики говорили одно, а делали другое, мир, в котором мы все ходили по