Создание человека - Кеннет Уокер

«чуть меньше похож на Мориса Николла», чем прежде. В надежде найти какое-то объяснение тому, что с ним произошло, я спросил его о Шато в Фонтенбло и о методах, которые там применялись. После долгой паузы Морис ответил: «Слишком трудно описать методы Гурджиева, К. Всё, что я действительно могу о них сказать, — это то, что они основаны на двух принципах, а именно на принципах усталости и раздражения».

Слова Успенского о необходимости иногда увеличивать трудности, с которыми ученик сталкивается в жизни, теперь объяснили мне, что имел в виду Морис, когда говорил, что работа, проводившаяся в Приере в Фонтенбло, основывалась на усталости и раздражении. Очевидно, Гурджиев в то время широко использовал этот метод, чтобы обратить внимание ученика на его собственные главные слабости.

На протяжении следующих нескольких встреч Успенский часто говорил нам о школах и о природе школьной работы.

В то время он писал свою книгу «Новая модель Вселенной» (A New Model of the Universe), и в этой книге он утверждает, что строительство готических соборов было частью колоссального и искусно продуманного плана, который допускал существование совершенно свободных философских и психологических школ в грубые, абсурдные, жестокие и суеверные, фанатичные и схоластические Средние века. «Эти школы, — писал он, — оставили нам огромное наследие, почти всё из которого мы уже растратили, не понимая его смысла и ценностей».

Точно так же Успенский иногда упоминал на встречах в Уорик-Гарденс об одной существовавшей в девятнадцатом веке школе, которая номинально была посвящена изучению живописи, но на самом деле занималась изучением философских, психологических и религиозных идей. Он говорил, что в летние месяцы эта школа собиралась в Дюссельдорфе, а на зиму перебиралась на юг, в Италию. По словам Успенского, Ибсен был учеником этой номинальной школы живописи, но оставил её по ряду различных причин. В своей пьесе «Строитель Сольнес» (The Master Builder) Ибсен приводит некоторые из причин своего ухода, используя для этой цели своего главного героя — строителя Сольнеса. В этой пьесе строитель Сольнес объясняет, что его больше не интересует строительство церквей и соборов, но теперь он доволен тем, что строит небольшие дома для обычных мужчин и женщин.

Иными словами, Ибсен отказался от своих прежних честолюбивых замыслов достижения более высокого уровня бытия и довольствуется обычной жизнью.

Постепенно нам стало ясно, что Успенский планирует нечто такое, что поможет ему в продолжении его работы. Когда мы спросили его о будущем Работы, он объяснил нам наше положение. Он сказал, что встреч и совместных бесед, как у нас сейчас, недостаточно. Необходимо, чтобы у нас были условия для совместной жизни и совместной работы небольшими группами. Он объяснил, что то, что он сейчас планирует, не будет школой в подлинном смысле этого слова, но предоставит нам широкие возможности для изучения «школьных методов». Это также означало, что нам придётся подчиниться более суровой форме дисциплины, чем та, которой мы подчинялись до сих пор. Но первым шагом ко всему этому должно было стать нахождение и приобретение дома и поместья неподалёку от Лондона. У дома должно быть достаточно земли, чтобы обеспечить нам широкие возможности для работы на ней. Тем временем нам необходимо было подумать, как собрать достаточно денег для покупки подобного поместья.

Поиски дома теперь начались всерьёз, и несколько месяцев спустя подходящее имение под названием Литл-Гаддесден было приобретено в Хейсе, графство Кент. К дому прилегало десять акров земли, и мадам Успенская, до тех пор жившая в Париже, теперь приехала в Англию и поселилась в новом владении. Позже к ней присоединились некоторые из более старших участников, посещавших встречи её мужа на Уорик-Гарденс. Они составили ядро, вокруг которого смогла сформироваться новая организация, не являвшаяся школой, но призванная стать средством изучения школьных методов. По выходным множество живших в Лондоне людей приезжали в Хейс, чтобы работать — либо в доме, либо на его земле.

«Работа», как её теперь называли, обрела новую жизнь, и не могло быть никаких сомнений в том, что совместная работа в группах была огромным подспорьем для самоизучения. Мадам Успенская обладала замечательным даром подмечать слабости, которые мы инстинктивно хотели скрыть от неё и от всех остальных людей.

Она видела нас гораздо яснее, чем её муж, и Успенский теперь смотрел на проявление «проницательности» мадам как на особую функцию своей жены в Работе. Если кто-то теперь обращался к нему, чтобы обсудить какие-либо личные трудности, он говорил: «Это личное дело, и вам следует пойти и повидаться по этому поводу с мадам Успенской. Моя работа — учить вас идеям системы, а не обсуждать с вами сугубо личные ваши проблемы. Ищите помощи у мадам Успенской».

Мадам Успенская была, несомненно, первоклассным диагностом. Она обладала гениальной способностью проникать за нашу внешнюю защиту и обнажать — не только перед нами, но и перед всеми остальными — наши внутренние слабости. Она не стеснялась в выражениях, описывая другим то, что увидела. Мадам говорила по-английски довольно плохо, и поначалу мне было очень трудно понимать её, но её жесты часто открывали больше, чем слова. К счастью, в группе были те, кто обладал знанием как русского, так и английского языка, и их время от времени призывали в качестве переводчиков. Поворачиваясь к кому-то из них, мадам восклицала: «Он не понимать. Ты объясни». Затем, после действовавшей на нервы паузы, переводчик бросал через тихую комнату унизительные слова, полученные им по-русски от мадам Успенской: «Мадам говорит, что вы — предостережение для всех нас. Вы совершенно ничего не понимаете в идеях Гурджиева, а лишь повторяете слова господина Успенского. Умный попугай справится с этим не хуже вас».

Никто не обходился более сурово с претенциозностью и неискренностью, чем мадам. Разговоры многих людей она описывала как «переливание пустоты в пустоту». Разговоры о Работе вместо работы были для неё «пением о Работе». Она с большим подозрением относилась ко всем красивым словам, планам и обещаниям, и если по прошествии времени не появлялось ничего более подлинного, то этого конкретного посетителя обычно выставляли из дома. «Зачем вы сюда приезжать? — спрашивала она. — Мадам знает, зачем вы приезжаете. Вы приезжаете сюда, потому что думаете, будто этот дом устроен для увеселения никчёмных и праздных людей. У мадам нет времени тратить его на глупых, пустых людей. Вы больше не приезжать». Её слова следовало принимать